— Позвоню, — тихо пообещала я.
И снова те же слова, что и при расставании, но на сей раз я не обманывала. И он об этом знал.
— Девушка, поезд отправляется! — поторопила меня ярко накрашенная проводница. Кажется, даже та самая, с которой я ехала в город. Может, и певцы те же будут.
Альберт достал из кармана куртки мой старый амулет от ментального воздействия. И подмигнул:
— Сразу не надевай.
Я понимающе улыбнулась, быстро поцеловала его на прощание и поднялась по ступенькам, скрывшись в вагоне. А в купе, поставив сумку с Руной на полку, сразу просочилась мимо Даньки к окну и помахала рукой. Уже не бывшему. Уже… настоящему. Всегда настоящему.
— Лёль… — недовольно и нравоучительно начал старший крестник, но не договорил.
Обернувшись, я выкрутила ему ухо, и «лис» ойкнул.
— Ты! Если не будешь слушать старших…
— Не буду, — Данька нагло улыбнулся. Конечно, ему не больно — у нечисти болевой порог запредельный.
Я отпустила покрасневшее ухо и сухо сообщила:
— Тогда и говорить нам не о чем. Вообще. Никогда.
Филька весело хохотнул. Повисла неловкая пауза. Я сняла куртку, приготовила документы и отвернулась к окну. Отвергнутый «лис» кашлянул и пробормотал:
— Не, ну, Лёль… Ну чё ты сразу… Я же помочь хотел.
— И помог, — я повернулась к нему. — Я не умаляю твоих заслуг. И вообще в шоке оттого, как круто ты работаешь с капканами.
Старший крестник расплылся в довольной улыбке, и я добавила ложку дёгтя:
— Но если опытная боевая ведьма кричит «беги», значит, надо бежать. Даже если она не говорит, почему. Сбежать — не значит струсить. Сбежать — значит уйти и выжить, а потом вернуться и отомстить. Понял?
Данька нехотя кивнул.
— И ещё одно, — я сурово посмотрела на обоих и предупредила: — Не сметь совать нос в мою личную жизнь. Занимайтесь своей, раз такие взрослые и самостоятельные.
Они нахохлились, но возражать не стали.
Из коридора донеслось привычное: «Готовим билеты!», и я выставила крестников вон, в своё купе. Припрятала сумку с Руной, прошла проверку, переоделась, расстелила постель и выпустила кошку. Она свернулась на одеяле в моих ногах и задремала. А я улеглась и мысленно позвала Альберта. И, пока расстояние позволяло и никто не мешал, мы без умолку говорили, говорили, говорили… О том, о чём никогда говорили вслух да при чужих ушах. О том, что было только нашим.
А после, заварив чай и глядя в окно, я наскоро изучила свой новый мир. «Рудимент» не подавал признаков жизни и существования. Натка пока тоже не звонила, а я очень хочу с ней поговорить: наверняка она страшно переживает из-за того, что втравила меня в эту историю. Но не её вина, что в мире так много сумасшедших. Но рассказать надо было — по порядку и внятно, не ожидая, пока я, по её меркам, вырасту. А крестников придётся отдать под опеку заклинателей — привязки я создать не смогу. И уйти в не шибко любимую организацию. Да ещё и чёрная дыра…