Время до совещания с командирами ещё было. Жаль только, подремать не вышло бы. Но когда Элия сдёрнула с себя рубаху, уткнувшись в меня острыми вершинками груди, я понял, что не так уж устал…
Во всяком случае, когда мои ладони обхватили жаркие полушария, мысли о желании поспать вылетели из головы.
Как я ни загонял кочевников в структуру войска, их традиции были сильнее. Подчиняться кому-либо, кроме того, кого называют ханом, молодые воины не горели желанием. Пришлось хитрить и изворачиваться. Все командиры, которых назначили Гелай, Севий и Тадар, были поименованы ханами. А ещё мной был назначен хан ханов Тадар, под которым ходили три хана — собственно, Севий, Гелай и Угмон.
А уже под ними было полтора десятка «молодых ханов». Этих я, честно скажу, на совещания приглашал редко. Для меня они мысленно равнялись триосмам, пусть и вели за собой по двести-триста человек.
А вот своих сотников я приглашал всех. Борк, Одори, Истор, Тавр и Денос с Гвелом всегда присутствовали. Правда, Денос и Гвел руководили сотней совместно: ни у одного из них не было достаточно опыта, а вот на двоих — в самый раз.
Может показаться, что я задвигал кочевников, но это не так. Я просто выставил условие. Когда они смогут организовать верховые сотни, взять в руки копья и успешно бить таранным ударом, тогда и начну «ханский молодняк» приглашать.
Один талантливый кочевник уже вовсю осваивал эту науку. Но пока не сумел добиться успеха даже с пятью десятками соплеменников. Впрочем, я его старания заметил и всячески поддерживал.
Кроме того, на совещания я всегда приглашал Ферта. В плане шёпота он был самым опытным из всех. К тому же, Ферт знал многое из того, чем я никогда не интересовался. Образование у него было очень неплохое.
В этот день я на совещание слегка опоздал. Правда, у меня имелись веские причины… О которых я, конечно же, никому рассказывать не собирался.
Шатёр совета стоял особняком, в стороне от жилых палаток. Его стягивали толстые кожаные ремни, а стенки из многослойного войлока и гнурьей кожи глушили голоса. В итоге, любой разговор превращался для тех, кто снаружи, в неразборчивое бормотание.
Я откинул тяжёлый полог, и в лицо ударило сухим жаром, смешанным с запахом кисловатого вина и кожи. В отличие от затхлой духоты жилых шатров, здесь дышалось легче. Высокий свод позволял дыму, поднимаясь вверх, уходить в отдушину над очагом.
В центре стола тускло светила прожилками углей бронзовая чаша. Какой-то трофей, по всей видимости. Большая и глубокая литая посудина на толстых коротких ножках.