Мара прыснула:
— Ну, смотрю, не вытекли.
— Просто чудом, — Бьярн расцветал при каждой ее улыбке и старался сказать что-то такое, отчего она продолжила бы улыбаться.
— А когда ты поцеловал девушку первый раз? — спросила Мара. — Как это было? Ты любил ее?
Она и сама не знала, зачем спрашивает. Бьярн посмотрел внимательно и серьезно.
— Птаха, кем бы я был, расскажи об этом? Пусть останется между мной и ею… А люблю я только тебя.
— Правда?
— Правда.
Мара вдруг поняла, почему задала этот вопрос. Наверное, ей нужно было знать, что не всегда первые поцелуи оборачиваются кошмаром. Что действительно где-то в этом мире влюбленные робеют даже от прикосновения руки, а каждое случайное прикосновение согревает, точно солнечный луч. Потом они гуляют, взявшись за руки, и шепчут милые глупости, и ждут подходящего момента, чтобы поцеловать в щеку, а потом однажды неловко срывают поцелуй с губ. Наверное, у Бьярна и незнакомой девушки все случилось именно так. Бьярн из тех, кто умеет ждать.
Почему-то стало очень больно от мысли, что он кого-то до нее целовал. Он ведь не отрицает этого. Целовал, и, может быть, говорил ей «моя девочка», и обнимал, как ее сейчас обнимает. И та девушка теперь не ходит покалеченная и не дергается от каждого мужского взгляда, как она.
Мара залилась слезами. Пыталась отдышаться и успокоиться, села, отвернувшись от Бьярна. «Что ты творишь! Перестань!» — уговаривала она себя и понимала, что без толку: теперь ее так и будет кидать несколько дней от смеха к слезам.
Бьярн осторожно обнял ее, утешая.
— Я тебя люблю, — повторил он, дождавшись, когда она перестанет всхлипывать.
Поцеловал в горячие и мокрые от слез щеки.
— Все должно было произойти иначе, моя родная. Вот еще одна последняя сказка… Представь, что это я проходил тогда через лес, и это меня ты привела в дом.
Он баюкал ее на руках, а Мара закрыла глаза: ладно, сказка так сказка.
— Я никогда прежде не встречал таких нежных, милых и все же очень уверенных в себе маленьких птичек, которые точно знают, чего они хотят от жизни. Сперва удивился бы твоему настойчивому желанию стать медикусом, а потом стал бы уважать тебя за него. Я задержался бы на несколько дней и поначалу страшно раздражал бы тебя своим громким голосом и громоздкой фигурой, ты бы язвила и называла меня увальнем. Так?
— Ага, — Мара улыбнулась, представив, как огромный Бьярн вваливается в их маленький домик, как ненароком задевает плечом полку и обязательно роняет на пол хрупкие флаконы, как виновато пытается собрать осколки огромными ручищами. — Точно.