— Я хочу тебя в этом городе, Мария, — говорит он, и в его голосе сталь. Не просьба. Не мольба. Приказ судьбы. — Навсегда. Я хочу, чтобы ты стала частью этого мира…
— Я уже, — шепчу я, проводя пальцами по его мокрой щеке. — Я стала ею в тот момент, когда впервые увидела тебя… Прыщавым толстым подростком, но с такими глазами, что даже во сне только они были передо мной…
Мы оба замираем в этом нелепом, на самом искреннем на свете признании.
Не только он меня любил. И я его любила…
Да, я долго думала и поняла!
Я поняла то, на что намекал отец!
Почему возил в Турцию, почему поощрял… Он видел…
— Когда-то в порыве дикой неразделенной любви я, глупец, сказал тебе, что назову тебе твою цену, Мария. Я готов назвать. Твоя цена — этот мир. Твоя цена — моя жизнь. Твоя цена — все богатства и радости этого мира. Я всем этим готоа заплатить, только чтобы ты никогда не рассеялась больше, мой прекрасный северный мираж с волосами цвета белого пепла… На моем сердце… Безнадежно обугленном сердце нелепого влюбленного…
Босфор ревет за нашими спинами, освящая этот союз. Дождь хлещет, смывая все сомнения, всю ложь, все тени прошлого. Остаемся только мы.
И сердце города, бьющееся в унисон с нашими…
Спустя полгода
Белек. Наш отель. Наш личный рай на земле.
Солнце уже вовсю заливает просторную кухню-гостиную, отражается от белоснежных поверхностей и играет зайчиками на полированном мраморе острова кухни, одного из самых любимых мест в этом доме. За огромным панорамным окном шумит море — ласковое, бирюзовое, совсем не то, что бесновалось в Стамбуле в день, когда я вернулась.
Оно наказывало меня, ругало за то, что уехало. Но потом успокоилось и приняло. Когда вечером после того, как мы занялись диким, страстным сексом — примирением, город утопал в солнечных лучах…
Я стою у плиты в одной его огромной футболке, которая сползает с плеча, и пытаюсь одновременно следить за омлетом, резать помидоры и не спалить тосты. Волосы кое-как собраны в небрежный пучок, на ногах мои любимые шлепки, на губах — глупая, счастливая улыбка…
Кофе заварился. Чайные розы, которые он каждое утро ставит в вазу, благоухают на подоконнике. Идеальное утро. Наше идеальное утро…
Слышу, как хлопает входная дверь.
— Я вернулся, Пепелина!
Голос низкий, довольный, чуть запыхавшийся после пробежки. Сердце привычно делает кульбит, хотя, кажется, пора бы уже привыкнуть.
Кемаль атлетически сложен и просто с ума сходит от спорта. Намного сильнее, чем я… А его тело — мой личный наркотик…
Он входит на кухню — весь такой свежий, влажный после душа, в спортивных штанах, низко сидящих на бедрах, и с голым торсом, с которого еще не до конца стерлась влага. Волосы взъерошены, глаза блестят. Кемаль подходит сзади, и я физически чувствую, как воздух вокруг становится плотнее…