Курт обнял меня за талию дрогнувшей рукой. Наконец-то, между нами не было ничего лишнего. Только мы. Я взяла его лицо в ладони. Он дернулся, явно отвыкнув от моих прикосновений.
Я потянулась к его губам, и он прикрыл глаза, показывая, что полностью мне доверяет. Вот и все – пора.
Едва наши губы встретились, как я ощутила магию. Она поднялась во мне мощным приливом, откликаясь на мой выбор. Мы целовались с упоением и страстью, наслаждаясь каждым мигом близости, а магия перетекала от меня к Курту.
Я не видела, как она действует, но чувствовала. Вот руки Курта сжались сильнее на моей талии, а потом дрогнули колени, на которых я сидела. Магия собирала его тело заново. Исцеляла буквально на глазах. Все мои страдания стоили этого мига!
Все закончилось яркой вспышкой света, как тогда, в ритуальном зале. А после я ощутила пустоту. Во мне не осталось магии. Разве что те крохи, с которыми я родилась.
Отстранившись, я посмотрела на Курта. Он выглядел лучше. Намного лучше! А еще он улыбался. Я уже и забыла, как это.
В следующую секунду я взвизгнула, когда он подхватил меня на руки и закружил по комнате. На своих ногах! Я опять плакала, но на этот раз от счастья. Курт снова может ходить. О большем я и мечтать не смела.
Поставив меня на пол, уже он взял мое лицо в свои ладони и серьезно произнес:
— Прости.
— За что? — не поняла я.
— Мое исцеление – это твоя потеря. Мне жаль, что так вышло. Я этого не хотел.
Он намекал на то, что «Поцелуй жизни» должен был достаться моему отцу. Но теперь я понимала, что всегда хотела отдать его Курту. Папа в своей мудрости увидел это раньше, чем я сама осознала.
— Все так и должно быть, — заверила я его.
Курт отпустил меня из своих объятий, и я поежилась. До чего же холодно и пусто без его рук. Стало страшно – вдруг он сейчас скажет, что у нас ничего не получится? Все-таки столько лет прошло…
— Ты станешь моей женой, Эйвангелина Бревистон? — неожиданно спросил Курт, опускаясь на одно колено.
От острого чувства дежавю перехватило горло:
— Ты уже однажды спрашивал об этом… и передумал.
— Ты правильно назвала меня дураком, — произнес он. — Но с тех пор прошло много времени. Я поумнел, вот увидишь.
— Я больше не идеальная, — напомнила я о шрамах на своем теле.
— И я люблю тебя такой. И буду любить тебя разной, Эйва, — заверил он. — Не потому, что в тебе нет изъянов, а потому что это ты. Со всеми шрамами, со своим упрямым характером. Я буду любить тебя, когда ты состаришься и поседеешь. Когда будешь ворчать на меня, если я опять сделаю что-то не так.
Я невольно фыркнула, а он продолжил: