Дом на Бронной был одноподъездным и шестнадцатиэтажным.
— Хороший дом! — похвалил я.
— Хороший, — согласился Никулин и вздохнул. — В старой квартире, кроме нас, ещё пять семей жило. И нас было пятеро на двенадцати метрах. Да-а-а… Коммуналка — это война без перемирия. Ха-ха… Война после войны… Продукты подписывали. Конфорки газовой плиты распределяли — нельзя было занять чужую самовольно. График готовки. Расписание посещения ванной — кому, когда на работу. В туалете на стене висели стульчаки. У каждой семьи — свой. В праздничные дни вся коммуналка собиралась за одним столом и бурно отмечала, забывая старые обиды. Новый год, Первомай, Победа — застолье на весь коридор. Дети носились по общему пространству гурьбой. Для них это было нормой. Они не знали другой жизни. Для детей коммуналка — рай. Друзья за стенкой. Игры в длинном коридоре. Патефон в прихожей — танцы по вечерам. Никто не искал товарищей во дворе. Они жили на расстоянии трёх метров. Но… Хорошо, что мы почти всегда на гастролях, а сын жил у бабушки.
Никулин затих. Я тоже молчал. Не стал расспрашивать, почему он так долго не получал отдельную квартиру. А другим просил. Его уже принимали в любых самых высоких кабинетах и выполняли любые, практически, просьбы. Я знал ответ. За других просил, а для себя не мог. Язык не поворачивался.
До интерната базы ЦСКА на Ленинградке мы ехали минут десять-пятнадцать. Молча ехали.
— Вы, наверное, устали, Юрий Владимирович, — спросил я, проверяя, как исполняются организмом команды матрицы по собственной реабилитации.
— Да, нет! Удивительно бодрое состояние! Обычно, я «сдуваюсь» после представления и особенно после ужина. Но ужинаем мы, чаще всего, дома.
— И чем ужинаете? — спросил я.
— Я люблю «макароны по-флотски». Мы их приготовим, обычно, здоровую кастрюлю и разогреваем на ужин. Удобно. Сейчас нам некому готовить.
Никулин снова вздохнул.
— Сейчас приедете, примите душ, ляжете в постель и уснёте. А завтра обязательно сходите к врачу и сделайте рентген.
— Зачем? — скривился Никулин. — Я тебе и так верю, что у меня пневмония. Я подозревал, честно говоря. А врачам покажешься, они же не отстанут. Ещё госпитализируют. С них станется. А нам надо и московских детишек порадовать. День пионерии скоро. Ты же сказал, что через три дня пройдёт. Вот и ладно.
— Да? Ну, спасибо за доверие, — сказал я, вылезая из его машины. — Всего доброго, Юрий Владимирович. Я завтра снова приду.
— Приходи-приходи. Обязательно приходи. Но, приходи, лучше, утром. У вас же нет в воскресенье занятий?
Я покрутил головой.