Веселенькая картина — половина населения в рабстве, забитая и дремучая, а другая, хоть и не рабы, но не менее невежественная и прессуемая властью. И что в остатке⁈ А в нем те самые три миллиона, большая часть которых хоть какие-то права имеет, среди общего бесправия, а примерно десятая часть, тысяч триста, чувствует себя вполне вольготно, а многие даже кайфуют от имеющегося положения и ресурсов’.
Иван Антонович подошел к окну — измайловцы стоят в щеголеватых мундирах, с косичками — ружья в руке, шпаги на поясе. А за ними мужики в посконных рубахах, бородатые, что-то сооружают непонятное. А их с тростью в руке какой-то то ли чиновник, то ли инженер подгоняет, обрушивая иной раз на спины — в результате воздействия, труд, видимо, «ускоряется», «новое мышление» приходит к нерадивому, как любил говорить эти фразы первый и последний президент СССР.
Две России перед окном, и он их сейчас видит отчетливо — одна дворянская, вполне европеизированная Петром Великим, а другая настоящая, древняя, кондовая, истовая — перечень длинный, а народная толща многомиллионная, из тьмы вековой. И эту «новую Россию» ненавидящая утробной злобой — что времена Емельки и покажут.
«А оно надо?»
Иван Антонович мысленно задал себе вопрос и покачал головой — классик ведь не для красного словца сказал — «не дай вам Бог увидеть русский бунт — бессмысленный и беспощадный». А потому принялся размышлять дальше, почесывая себя в разных местах, что немало способствует умственной работе, как доказали многие поколения мужчин.
‘Три миллиончика осталось — и что мы видим. Тысяч семьсот казаков, может восемьсот, но меньше миллиона. Пока свободных, но их уже пытаются захомутать крепостничеством. Правда, дворяне резко угомонились после восстания яицких казаков — звоночек был опасный. Потому запорожцев на Кубань выперли, не стали с ними воевать до посинения. А донские казаки сами… рабов имели. Малороссийские и сибирские городовые казаки службу несли. Они опасны для дворянства уже тем, что народец этот свободу самозабвенно любит и воевать умеет, за столетия научился. Так что с казаками дворянские власти предпочли добром договориться, оставив кой-какие привилегии. Не додавили, так сказать.
Полмиллиона приходится на духовенство, десятки тысяч церквей и сотни монастырей. Прорва народа на самом деле, оторванных от производительной деятельности. Грамотного народа, скажем так, и этот ресурс необходимо задействовать в государственных заботах и планах. По сути, два министерства простаивают — просвещения и культуры, плюс пенсионные и благотворительные фонды с подготовленными кое-как кадрами. Так что впрягать их в процесс надобно, для общего блага. А вот как — тут думать нужно, но «египетское пленение» церкви пора оканчивать и пусть выбирают себе патриарха — негоже государственную религию притеснять — тогда с идеологией проблемы нарисуются со временем.