Экипаж галеры тоже был готов к смотру — гребцы, здоровые мужики с обветренными загорелыми лицами, образовали живой коридор, в конце которого стояли канониры и небольшой кучкой офицеры — все при полном, так сказать, параде, и при оружии.
— Благодарю за службу, братцы, — Иоанн Антонович принялся изображать из себя «доброго царя», проходя вдоль строя. Пару раз даже остановился, похлопав очумевших от счастья матросов по плечу. Вроде как бы по-отцовски, но изумило то, что его длань при этом ухитрились дважды облобызать суровые дядьки со слезами на глазах. Подойдя к офицерам, произнес, глядя на их выпученные глаза с улыбкой:
— Благодарю за службу и поздравляю вас, господа со следующими чинами! Матросам выдать по полтине и дать по две чарки водки. Отдых до вечера! Потом выйдите обратно в Шлиссельбург — доставите туда подкрепление. Своих никогда нельзя бросать, нужно выручать из беды! Я вами доволен, господа, отличная команда!
«Можно писать картину маслом — умрем за батюшку царя! Или я до сих пор не избавлюсь от гремучей смеси старческого цинизма и юношеского романтизма. А ведь они мне реально верят, в глазах преданность и желание выполнить приказ любой ценой, не взирая, ни на чужую, ни на собственную смерть. Что за люди такие⁈»
Спускаясь по сходням на берег, он увидел, что в огромной толпе, были не только местные жители. Но и купцы с торговцами с барок, застрявших в канале, какие-то мастеровые или ремесленники, несколько лиц азиатской наружности в халатах. И все собравшиеся, словно по команде, опустились перед ним на колени.
Старики, бабы в пестрых платках, дети, степенные «гости» — склонили головы, словно ожидая от него пастырского благословления. Застыли офицеры и солдаты, даже лошади и те замерли. Он невольно сам прочувствовал исторический момент возвращения на оставленный младенцем много лет назад трон уже выросшего в темнице императора.
«Сейчас нужна своего рода программная речь — ее запомнят, и к вечеру знать будут в Новой Ладоге, а завтра в Санкт-Петербурге, а послезавтра в Новгороде, Олонце и Тихвине. Разойдется кругами, как волны от брошенного в пруд камня. Нужно им что-то важное сказать, и как назло слова в голову не приходят, все обрывками».
Иван Антонович лихорадочно размышлял, потом решительно отбросил все мысли в сторону. Он уловил первые слова, что пришли в голову и громко заговорил, стараясь, чтобы все его услышали:
— Народ мой, я с детства правил вами — я ваш император Иоанн Антонович, третий этого имени! Меня заточили в каменный склеп, где никогда не было видно солнца, а мне так хотелось хотя бы раз его узреть! Я не дышал свежим воздухом десять лет, постоянно задыхаясь в темноте узилища! Испытывал нужду во всем, меня приковывали к стене железной цепью, и спал я на прелой соломе, — странно, но произнося эти слова, Иван Антонович к своему ужасу ощутил, что сам верит в них.