— Это была песня про любовь, как и заказывали! — говорит она и магия алых парусов пропадает, развеивается. Кто-то хлопает Наташу по плечу, кто-то говорит что нужно спеть про то, «как здорово что все мы тут сегодня собрались», кто-то тайком утирает слезы, выступившие из уголков глаз. Она ударяет по струнам.
— Хорошо что тренировки не такие адские как у Валерия Сергеевича. — говорит Алена Маслова: — он бы нас загонял нафиг, сейчас бы все с ног валились.
— Это сделано специально. Чтобы мы расслабились и отдохнули перед матчем. Тренироваться изо всех сил в последний момент бессмысленно. — говорит Юля Синицына: — а вот такие события укрепляют психоэмоциональную связь в команде.
— А они тебя еще Черной Птицей называют. Тебя нужно «Синий Чулок» называть. — вздыхает Алена: — какая ты все-таки… сухая.
— Сухая, мокрая. Главное, что эффективная. — говорит Маша Волокитина: — мне Юля нравится, она без толку не трещит, в отличие от тебя, Солидольчик.
Валентина садится на стул, Лиля исчезает, чтобы появится рядом с Волокитиной. Валентина только усмехается. До чего же надоедливая эта Бергштейн, думает она, надоедливая, мелкая, все время перед глазами туда-сюда… она краем глаза заметила, что эта либеро — склонилась над Машей и уже что-то шепчет ей прямо на ухо, а Маша — улыбается. На секунду стало как-то… неприятно. Но она тут же одернула себя. Какая мне разница, подумала она, какая разница. Что там у этой Кнопки в голове и на сердце — ей-то что с этого? Даже слепой сразу заметит что эту Бергштейн к Волокитиной тянет как на якорной цепи, это только Машка ничего не понимает… ну или делает вид что не понимает.
— Просто нечего нам больше терять, все нам вспомнится на Страшном Суде, эта ночь легла как тот перевал, за которым исполнение надежд… — бьет по струнам Наташка Маркова: — просто прожитое прожито зря, не зря… но не в этом, понимаешь ли соль…
Поздно ночью в коридоре гостевого домика доски едва прогнулись под чьей-то легкой ногой. Прогнулись, но не скрипнули. Не скрипнула и дверь, которая едва-едва приоткрылась. В открывшийся проем проскользнула легкая тень и только колебание воздуха могло бы выдать присутствие незваной гостьи в номере гостевого домика. Лиля Бергштейн (а это конечно же была она) — бестелесной тенью скользила над полом к своей цели. На полпути от двери она остановилась и нахмурилась. Наклонилась. Подняла с пола что-то мягкое. Ночь стояла безлунная, света почти не было, но она определила на ощупь что это была большая плюшевая игрушка. Наверное медведь. Стараясь не шуметь, она мягко опустила игрушку обратно на пол и сделала еще несколько шагов. Протянула руку. Ага… вот и кровать… она сглотнула, чувствуя, как во рту все пересохло. Долгие две секунды она мялась у кровати, не решаясь, но потом — резко выдохнула и решительно сделала шаг вперед. Села на краешек кровати. Еще раз сглотнула, пытаясь смочить сухое как бумага горло. И… если тихонько лечь и пристроится вот так…