— А у Юльки целая сумка презервативов есть! — доверительно сообщает ему Лиля: — если вы это потому, что у вас нет — можете у нее попросить! Только потом нужно будет новые купить, потому как дефицит! Я у нее один взяла, а она так ругалась, товарищ майор! А мне для дела было нужно! Но если насиловать будут, то она наверное одолжит…
— Отставить насиловать личный состав! — четко командует майор: — отставить бардак, товарищ девушка!
— … есть отставить насиловать личный состав! — вытягивается в струнку Лиля и прикладывает руку к виску.
— К пустой голове руку… а, да о чем это я… — вздыхает майор: — вы лучше скажите как вы веревочный спуск так быстро преодолели, товарищ девушка. Это и есть мое желание.
— А я думала, что вы целоваться полезете как Яра-Мира…
— Отставить…
— Отставить целоваться, я уже поняла… так там показать легче чем объяснять… у вас веревка есть?
— Натянем. Василенко! Мухамедзянов! Натянуть веревку как на полосе! Вон от того дерева и вниз. Лестницу девушке организуйте! — командует майор. Пять минут суеты и вот уже от одного дерева вниз натянут толстый канат, а к самом дереву — прислонена лестница.
Тем временем к ним подходит девушка в сбитой набок фуражке, она отдает пистолет майору и поворачивается к Лиле, протягивает руку.
— Тамара Вознесенская, прапорщик и единственная женщина во всем этом бардаке. — представляется она.
— А я — Лиля!
— Очень приятно. Скажи-ка мне, Лиля… — Тамара наклоняется к ней поближе: — ты специально поддалась? Зачем?
— Ну… интересно было. Какое у вас тут кино показывают?
Глава 18
Икарус шёл по ночной дороге ровно, покачиваясь на длинных поворотах, и фары выхватывали из темноты то бетонный столбик ограждения, то кусок мокрого асфальта, то дорожный знак с непривычными чешскими словами — и всё это мелькало и уплывало назад, в темноту, в прошедший день. Дождь начался где-то за Миловице, мелкий, осенний, не по сезону — бил в лобовое стекло косыми каплями, и дворники работали с ленивым скрипом, размазывая воду полукругами. В салоне пахло нагретым кожзамом сидений, чуть-чуть бензином, чуть-чуть потом и чем-то сладким — то ли чешскими вафлями, которые девчата набрали в ларьке на заправке, то ли духами, которые кто-то открыл прямо в автобусе, и запах повис в тёплом, стоячем воздухе салона и никуда не делся.
Свет в салоне выключили. Горела только одна лампочка над водительским местом — тусклая, желтоватая — и от неё по потолку тянулась полоса тёплого света, которая не доставала до задних рядов. Там, сзади, было совсем темно. Водитель, молодой чернявый парень из комендантской роты, вёл автобус молча, сосредоточенно, вцепившись в огромный руль обеими руками, и только иногда щёлкал переключателем поворотника — сухо, коротко — и звук этот был единственным резким звуком во всём автобусе.