Так и повелось. Днём дверь на кухню никто не трогает. И утром не трогает. Вечером не думает даже. Вообще тишина.
Дверь ту словно установили на кухню лишь с той целью, чтобы похоть ночную прикрыть и закамуфлировать похождения Валетовых. Детям всегда могут сказать, что чай пили. А сами шалили. И кто бы их осудил, раз в замужестве?
Но сейчас Соня была растеряна, всё накопилось внутри до предела. И она пыталась сделать всё правильно. А получалось, как получалось.
Она не лила слёз на суде, не позволяла себе расклеиться ни до, ни после. Только когда этот скрип двери расслышала, всё само вышло, ровно как за семнадцать лет привычки.
Замерла Соня, вдруг осознав, что не Егор перед ней стоит и не ночь совсем. Руки застыли на позициях. И с губ слетело заученное:
— С праздником, Борис… Мира вам и… вагин, — зачем-то добавила она последнее слова вместо «любви».
Боря пришёл в себя первым, глядя на побледневшую женщину, что вот-вот в обморок свалится. Подошёл, обнял крепко. Руки из трусов заставил убрать. И халат поправил, чтобы грудь не торчала под лифчиком.
— Соня, вы очень красивая женщина, — сказал он вдруг тихо. — Настоящая.
На самое ухо сказал, чтобы точно в соседних комнатах не расслышали.
Хотел по-доброму. А её от горячего дыхание на ухо как ознобом пробрало. Стоит, ревёт. Остро желая то горячее дыхание и на шее. И чтобы хоть раз в жизни покусал ту шейку кто, если целовать так и не научился.
«Жизнь прошла мимо», — вдруг поняла Соня Валетова, готовая следом открыть окно и сигануть на асфальт почищенный.
Смотрит сантехник, внутри женщины кричит всё, но снаружи ни звука. Только тело потряхивает и на лице написано, что жить не хочет. Совсем.
Перевёл взгляд на подоконник следом Боря, а там носки и пена стоят, дожидаются. Спросил глухо:
— Что, НАСТОЛЬКО всё плохо?
Она только кивнула, рукой лицо пунцовое прикрывая, а другой рукой слезы смахивая одну за другой.
И стыдно до ужаса. И трахаться хочется до безумия. И заебало всё настолько, словно через Чистилище прошла насквозь, вдоль и поперёк, а конца и края всё не предвидится.
— Ясно, — прозвучало следом.
Кивнул сантехник русский, вздохнул горько и вошёл в положение.
Рука под халат не спеша нырнула. Пальцы под трусы залезли, резинку оттянув. А затем самый средний внутрь вошёл в Соню так быстро, как будто в баночку солидола его окунули.
Внутри горячо и мокро. А она от тех движений стоит ни живая, ни мёртвая. И дышать боится, и пошевелиться не может. Но только одно желание в голове мечется, пока сердце на разрыв трепещется.
ЧТОБЫ ПРОДОЛЖАЛ. А если вздумает остановиться, то существовать мгновенно перестанет. Просто на атомы распадётся.