Но враг-то кто?
— Лё папа! Вы невыносимы! — на французский манер ответила Лида майору Гусману, пока УАЗик тёмно-зелёного цвета притормаживал у подъезда. — Ваше повышение не даёт вам права вмешиваться в личную жизнь!
— Отставить разговорчики! — заявил довольный розовощёкий майор в очках и с длиной шеей, смахнул с обновлённого погона поверх зимнего обмундирования пылинку и протянул водителю пятихатку на чай на радостях от давно заслуженного повышения. — В Питер жить поедем, дура. Как люди будем жить. Оба два. У питерских сейчас вся сила. А сила в чём? Сила в правде. А чтобы с правдой бабуйни какой не приключилось, надо за балтийца тебе выходить!
— Да ни в жизнь! — заартачилась Лида.
Но так только она сама этот процесс называла. Как по мнению Гусмана, так дочка просто выебывалась. Но кто его спрашивал?
Однако, она стояла на своём. И стянув губки, Лидия Гусман заявила:
— Мне и тут хорошо!
— Молчать, дурында, — первым вылез из служебной машины Гусман, но пока машину ту обходил, чтобы дверь дочери открыть, та первой к подъезду рванула. — Такого морячка там себе найдёшь, закачаешься! — крикнул он вслед, быстро настигая широкими шагами.
Пока она делает «раз-два-три» шагами, он делает «раз-два». И потом всегда нагонит. Родитель настороже. Родитель знает. Родитель пожил.
— Папа, остыньте! — открыла дверь домофона Лида и шмыгнула к лифту.
— Балтийцы знаешь какие? — не унимался отец, словно единственный родитель. От того прославленный в последние девятнадцать лет гиперопекой и гастритом. — Они никогда не ошибаются. А если ошибаются, то не обижаются, а сразу мстят! — тут он хмыкнул и лифт вызвав, добавил украдкой. — Не путать с прибалтами. Прибалты всё по жизни проебалты. Кроме гонора и самомнения. Но кто о них вспомнит через сорок лет? Вымрут или растворятся, как кельты. Или как там это… ассимилируются!
— Лё папа! — снова возмутилась дочь, хотя вроде бы давно могла принять отцовскую градацию, где были «наши» и «не наши». — Вот вам всё вам шуточки, а мне жизнь надо строить!
— А чего не строишь? — изобразил удивление Гусман. — Как не загляну, ревёшь только.
— Ну, во-первых, книга была хорошая. Не каждый день я Тургенева перечитываю, да и семь мне было тогда всего, — припомнила Лида. — А, во-вторых, не ваше дело, папенька! Я уже взрослая и сама решаю где и когда мне плакать. А жить — тем более. Оставьте меня в покое. Вы отец или деспот, в конце концов? И наконец-то конец!
Лифт остановился на их этаже. Гусман едва выпустил первой девушку по этикету, как тут же настиг и за спину себе подвинул. Так как дверь была открыта!