Я медленно, почти с ленцой, повернул к нему голову.
— Я задал вопрос, — повторил я, чеканя каждое слово так, чтобы оно вонзилось в их примитивное сознание. — Мне. Нужна. Комната. С книгами. — Я сделал паузу, обводя их всех холодным взглядом. — Или вы предпочитаете, чтобы я нашел ее сам, устроив небольшой беспорядок? Я не в настроении долго блуждать по вашим пыльным коридорам.
Вот теперь до них дошло.
Я с отстраненным любопытством наблюдал за метаморфозой на их лицах. Это было почти забавно. Сначала удивление — как он смеет игнорировать суть проблемы⁈ Затем — праведный гнев, который попытался изобразить второй, краснолицый кузен. Он набрал в грудь воздуха, чтобы разразиться очередной тирадой, но поперхнулся ею, встретившись со мной взглядом. Гнев на его лице сменился растерянностью, а затем, наконец, тем самым чувством, которое я понимал и умел использовать лучше всего.
Страхом.
Не страхом перед скандалом, разорением или потерей статуса. Нет. Это был животный, иррациональный ужас существа, которое внезапно осознало, что столкнулось с хищником совершенно иного порядка. Их мелкие социальные конструкции, их «честь рода», их положение в обществе — все это рассыпалось в прах всего лишь перед моим взглядом.
Полная тетка сделала шаг назад, прижав руку ко рту. Бледный кузен, кажется, вообще забыл, как дышать. Краснолицый же просто стоял и смотрел на меня, и в его глазах я не видел ничего, кроме собственного отражения и бездонной пустоты. Кажется, они наконец инстинктивно поняли.
Перед ними был не их племянник. Не их кузен. Не тот слабовольный и предсказуемый Калев, которого они знали всю жизнь. Перед ними стоял «чужой». И этот чужой теперь был здесь хозяином.
Я выдержал паузу, давая этому осознанию полностью укорениться в их сознании. Затем, более не удостаивая их своим вниманием, я перевел взгляд на группу слуг, сбившихся в испуганную кучку у стены.
Мой взгляд скользнул по их лицам, безразлично отсеивая бесполезный, дрожащий от ужаса персонал и остановился на пожилом мужчине с аккуратными седыми бакенбардами.
В отличие от остальных, он не трясся. Он стоял прямо, и в его глазах я видел не панику, а глубокую, мрачную покорность судьбе и долгу. В этот момент я намеренно потянулся к обрывкам воспоминаний Калева, связанным с этим человеком. Вспышка. Тускло освещенная комната, и этот же старик, накрывающий пледом маленького, плачущего мальчика. Другая вспышка. Он тайком протягивает подростку-Калеву тарелку с горячей едой после того, как того лишили ужина за какую-то провинность. Его звали Степан. Он служил этому роду всю свою жизнь и был, пожалуй, единственным, кто проявлял к настоящему Калеву искреннюю, хоть и сдержанную, теплоту.