Яйцо под рукой дёрнулось.
— Слышишь, толкается. — ухмыльнулся я, — Скоро батей станешь.
— Хрю! — отмахнулся Фунтик.
И тут яйцо вновь дёрнулось, удар изнутри был уже сильнее. А затем ещё раз.
— А вот это уже странно, — нахмурился я и присел на кровать, положив яйцо.
И тут оно треснуло.
— А! Что⁈
Совет: Начался период вылупления. Рекомендую увеличить поток маны, дабы процесс прошёл успешно.
— И как мне это сделать⁈ — крикнул я, взяв яйцо в руки.
Ответ: Как-нибудь! Мысленно открой поток маны! Очевидно же!
— Не ори, я и так нервничаю! — бросил я, закидывая ноги на кровать.
Треск становился сильнее.
Я сосредоточил взгляд и мысленно всё повторял: «Открыть поток! Больше маны! Давай!»
Мана: 25/65
— О! Сразу пять единиц!
Совет: Теперь поток увеличен, можно продолжить в обычном режиме.
И ощутил, как из меня тянут ещё!
Мана: 15/55
— Так! Это же плохо, да⁈
Ответ: Мана имеет критически важное значение для тела. Если она снизится ниже нуля, возможны весьма плачевные последствия.
Яйцо уже во всю трещало! Трещины разошлись по скорлупе!
Мана: 5/55
— Малыш! Давай заканчивай! У меня уже всё!
Голова начала кружиться, окружающий мир решил раздвоиться.
Только и слышал треск скорлупы.
Мана: 0/50
Глаза начали закрываться…
— Хватит, Гром…
И перед тем, как темнота застелила всё, я услышал тонкое шипение:
— Тс-сс-сс…
И увидел маленькую шипастую головку на тонкой шее, покрытую синей чешуёй. А на меня взглянул синий глаз, в котором сверкали молнии.
Мне снился странный сон… Я застыл на пороге El Bulli в Розасе, в той укромной деревушке на краю Средиземного моря, где солёный бриз не просто касался, а вгрызался в кожу, пробираясь под воротник, а аромат сосен — густой, смолистый, с намёком на горечь — переплетался с йодистым вздохом волн.
Это была моя стажировка после кулинарного колледжа, когда я еще сливался с толпой — обычный повар, чьи дни утопали в обычных заготовках, без шанса проявить себя, как я тогда думал.
Кухня El Bulli не была просто местом — она дышала, как существо с собственным ритмом, с гулом вентиляторов, что пульсировали в воздухе, и шипением жидкого азота. Пол под ногами нагревался от шагов, усыпанный тонким слоем муки и пролитых субстанций, скользкий, как подвох в идеальной формуле.
Я стоял у стола, осторожно лепя сферы из оливкового масла — их поверхность была гладкой, как шелк под кончиками пальцев, холодной, трепещущей, на грани разрыва, готовой высвободить маслянистую свежесть. Руки мои дрожали не от чистого страха — от смеси предвкушения и тени сомнения, ведь здесь ошибки не просто не прощались.