Павел, к счастью, наблюдал только за девушкой и не обращал внимания на разговоры.
Но и я их не слышал.
Я смотрел на фигуру, застывшую в дверном проёме.
Там стоял Пётр, и солнечные лучи его совсем не красили.
Пьяный, шатающийся, с покрасневшими мутными глазами. Рубаха мятая, волосы всклокочены, на щеке вмятина, видимо он уснул за столом.
Ника тут же прибежала ко мне из-под дальнего стола, и прижалась к ноге, опасливо выглядывая. Она явно почувствовала агрессию незваного гостя раньше всех остальных.
Панда прижала уши к голове и вздыбила шёрстку на загривке.
Петра никто не заметил. Не знаю, зачем он пришёл, но явно не с благими целями.
Я хотел толкнуть локтем Анатолия, а ещё лучше, привлечь внимание Николая, который болтал с Борисом в дальнем углу, но Пётр и сам привлёк к себе внимание. Тавернщик, пошатываясь, вышел на середину зала, оглядел присутствующих и громко заговорил заплетающимся языком:
— Ну чего вы тут расселись? Нравится вам здесь, да?
Люди стали оглядываться. Повисла тишина. Ложки замерли. Даже толстяк, уплетающий третью шаурму, перестал жевать и недоумённо уставился на возмутителя спокойствия.
Николай удивлённо обернулся. Анатолий как раз заворачивал очередную шаурму и не сразу сообразил, что происходит. Мимо Петра проходил Генка с большим блюдом, на котором лежали две готовые порции для мужиков, что запросили добавку.
Пётр выхватил шаурму прямо с блюда:
— Это вам всем нужно, да⁈
В моей голове мелькнула идеалистическая сцена, в которой Пётр откусит, распробует, проникнется, и всё закончится хорошо. Но ситуация пошла совсем по другому сценарию.
— Отдайте, это не ваше, дядька! — Генка попытался вернуть угощение.
Пётр размахнулся и влепил мальчишке увесистую оплеуху. Генка отлетел и упал, приложившись щекой о лавку. Блюдо грохнулось на пол.
Зал ахнул. Ника, вцепившись коготками в мою штанину, вздыбила шерсть и зашипела на буяна.
— Пётр, иди проспись! — загомонили мужики.
— Тебе что, делать нечего?
— Ты что творишь?
К Петру уже мчался Павел — и по его лицу было видно, что намерения у него вполне конкретные, и не сулящие Петру ничего хорошего. Но Пётр пока этого не замечал. Он швырнул шаурму на пол и принялся остервенело её топтать.
— Вот вам! Вот!
Соус брызгал из-под его сапог, куски мяса и репы разлетались по полу. По залу прокатился тяжёлый вздох. Будто Пётр топтал не шаурму, а священную реликвию. Люди повскакивали с лавок. Дочь купца отвернулась. Толстяк выронил свою порцию и, кажется, впервые в жизни забыл о еде.
Я заметил, что репутация таверны запрыгала вверх вниз, явно реагируя на эту ситуацию. Люди были недовольны, но понимали, что это не наша вина.