Впервые на ее лице проступила новая эмоция. На смену обреченности и усталости вышло удивление.
— Что рассказывать-то, барин?
— А все расскажи. Откуда ты, детство твое как прошло, за кем замужем была, чем сейчас живешь. По порядку, мы никуда не спешим.
Пусть не сразу, но постепенно женщина разговорилась. В первые минуты вела себя замкнуто и не понимала, что я от нее хочу, но наводящими вопросами и спокойным тоном я добился того, чтобы она расслабилась и все же поведала о своей жизни.
Сама Олеся была не из Винокурово, а другой нашей деревни. Вышла замуж без любви. Понравилась она нашему кузнецу, но сама за него не хотела — в другого была влюблена. Так тот кузнец пошел к моему отцу насчет свадьбы сговариваться. Кузнец у папы был на хорошем счету, и отказывать в его просьбе он не стал. Вот так женщина получила первый удар от жизни.
В новой деревне ей тоже пришлось не сладко. Кузнец был видным женихом и потому местные девицы начали ее потихоньку травить. То молчаливый бойкот устроят, то по мелкому нагадят — толкнут по дороге от речки, когда она с ведром воды идет, и та вся разольется, то мышь дохлую через забор перекинут. Дошло до того, что начали об Олесе слухи распускать — мол, гулящая она. И парней знакомых подговорили, чтобы те подтвердили такие небылицы. Тут уж кузнец не выдержал, поверил в россказни и хотел Олесю по деревне голой провести, да плетью за неверность оходить. Повезло женщине, что священник, который тогда до отца Феофана при церкви был, за нее заступился. Потребовал тех, кто с женщиной постель делил, выйти на всеобщее обозрение да поклясться, что клевету они не наводят. Естественно, что таких не нашлось — перед людьми и богом нагло врать всем в лицо.
Вот только ревность у кузнеца эти сплетницы поселили и тот из ласкового мужа в тирана превратился. К чарке стал прикладываться, да бить по вечерам.
— Я же в итоге грешна, — горько со слезами на глазах говорила Олеся. — Не выдержала однажды, грибы ему приготовила. Да один добавила, который есть нельзя. Понос от него сильный, животом потом всю ночь, а кто и поболее мается. Так он меня тогда побил, что решила — пускай помается животом, можь хоть дурь его вся и выйдет. А он… — тут она и вовсе рыдать стала.
Пришлось подождать, пока успокоится.
— Отец Силантий мне тот грех отпустил, — тихо, почти шепча, продолжила она спустя пять минут. — И десятский наш не стал отписывать, что я специально примучила мужа. Но с той поры за мной слава черной вдовы по деревне ходит. И детишек наших задирают тем.
— Много их у тебя?
— Трое, — прошептала Олеся.