Понял.
Или сейчас, или никогда.
В три прыжка я достигаю края стены и, оттолкнувшись что есть мочи, прыгаю в утреннее небо.
Мой совершенный Лук — моя последняя надежда.
Я тянусь к нему всей душой: «Не подведи!»
И Серебряный Лук отзывается на мою любовь и доверие. Оружие столь совершенное, что даже обладает своей, пусть странной и непонятной, но душой… Оружие, которое многие века было всегда номером два, ему приятно, что в отличии от Одиссея и всех тех, кто принял этот Лик до меня, я тот, кто полагается на него гораздо больше, чем на меч. Моё доверие ломает тут стену отчуждения, которую выстроил Серебряный Лук между собой и своим хозяином, который даже не взял его на войну! Стена рушится, и я осознаю истинный потенциал этого великолепного оружия! Впервые со времен Эврита он обрел настоящего хозяина, и теперь мы с ним одно целое, совершенная боевая единица дальнего боя — абсолют!
Стрела уже лежит на ложе.
Я сам стрела.
Она это я.
Персей! Так и есть, он залетел за выступ башни и сейчас набирает высоту, чтобы вновь оказаться на стене.
Резким толчком я отправляю себя-стрелу вперед.
Враг замечает мой полет, он удивлен, не ожидал выстрела с этой стороны. Но его щит успевает преградить мне дорогу.
Не позволю!!!
Не сейчас!
Ты не уйдешь!
И я тот, который стрела, немного сдвигается, меняя свою траекторию.
На сантиметр.
Всего.
Но этого достаточно, чтобы разминуться с кромкой Зеркального щита и войти точно под подбородок.
Персей… Он даже не успел понять, что умер.
Последней мыслью, перед тем как меня затопила всепоглощающая боль от падения с высоты семиэтажного дома, была не: «я все же смог управлять полетом стрелы!», а
«Ненавижу идеалистов!!!»
Боль…
Как мало я знал о ней до этого мгновения!
Она не просто есть, она — это все, что есть вообще!
Во всем мироздании для меня не осталось ничего кроме:
Боли…
Сознание не справляется с волнами болевых ощущений, я даже кричать не могу, потому как грудь перехвачена спазмом.
Мои ноги переломаны. Ребра — не знаю сколько осталось целых. Ушибы настолько многочисленны, что кажется будто нет того места на теле, где их нет. От зубов осталось крошево во рту, то крошево, что пытается забиться в горло, но мне даже не сплюнуть, ибо мой рот открыт в беззвучном вопле.
Моё сознание не выдерживает, рассыпаясь на осколки, будто разбитое зеркало.
Нет больше человека по имени Утис, есть мычащее и скулящее от боли животное, которое пытается своими же руками разорвать себе горло, только бы ушла она:
Боль…
И моя животная мольба услышана.
Я чувствую мимолетное касание, касание не вещественное, иное, необъяснимое и перестаю ощущать своё переломанное тело.