Не люблю проходить Вуалью. Неприятное ощущение, будто ты продираешься через намазанные медом паутины.
Где это я?
Кругом темнота.
Где все?
Почему я один?
Оглядываюсь, я стою на кромке небольшого клочка земли, не больше двадцати шагов до дальнего края, парящего в пустоте. На большом валуне сидит загорелый атлетичного сложения черноволосый мужчина средних лет, из одежды на нем только набедренная повязка. Поднявшись с камня, он подходит ко мне на расстояние вытянутой руки.
— Я так изменился? — Спрашивает он.
Спрашивает не меня… себя…
Не на внешность он смотрит, глубже, намного глубже.
Прислушивается к чему-то мне неслышному.
— Этого мне и не хватало? Возможно…
Но как? Почему я вижу Его? Иллея же говорила, что только совершив свой настоящий подвиг, я смогу пообщаться с Ним!
— Подвиг. — Он кривит губы совсем как я, что на чужом лице выглядит… Странно. — Пустое слово, поступок всегда вторичен. — Ясно, мои мысли для него вовсе не тайна. — Решение — вот нужное слово.
Он вглядывается в меня, и я чувствую, как он разглядывает мою душу.
— Не знаю…
И я падаю куда-то, не успев сказать и слова. Падаю и вижу его глаза. Глаза Одиссея, в которых застыло… Ожидание?
Тартар! Это больно! Я упал на колени прямо на каменную мостовую, даже поножи не спасли от удара, будто свалился с высоты пары метров.
— Тебя чего ноги не держат? — Рик подхватывает меня за руку и помогает подняться.
— А?
Встав на ноги, оглядываюсь. Вся наша пятерка в сборе и, что сразу бросается в глаза, Декарт, Ланс и Тен одеты почти идентично, разве что шлемы немного разной формы, да цвета и рисунки на щитах различаются. Перевожу взгляд на себя. Так и есть, если мне немного прибавить в росте, да нарастить мускулатуру, то от босса, если мы закроем забрало, будет не отличить. Впрочем, в этом нет ничего странного, ведь на мне те же доспехи Ахиллеса, что и на нем, не один в один сделанные, а именно те же самые, любопытный парадокс. Мою грудь закрывает тяжелый и даже на вид прочнейший гиппоторакс, анатомическая кираса, голова прикрыта иллирийским шлемом, руки до локтя защищают оплетенные кожей наручи. На ногах, помимо уже привычных высоких сандалий, доходящие до колен литые поножи, за спиной привычная тяжесть щита Итаки, над плечом верный лук, а на поясе ножны, в которых спит «Слеза Фетиды».
Все мы стоим в центре большой привратной площади древнего города. Судя по отраженному от облаков свету, скоро рассвет, или он уже начался, из-за высоких метров двадцати массивных стен эту деталь не разглядеть.
Но невзирая на ночь, кругом совсем не темно, за нашими спинами пылает пожар, горит что-то деревянное и большое.