Он мой дядя. Точнее, он родственник той, в чьём теле я оказалась.
Качаю головой, когда ловлю колючий взгляд Эдварда, и несмотря на то, что мне хочется кричать и плакать, произношу:
— Я не стану говорить ничего подобного — и он зло прищуривается. Я сделаю все возможное, чтобы остаться в академии и навсегда сбежать от него. — Никто в здравом уме не станет соглашаться с тем, что ты для меня уготовил — добавляю и Эдвард шумно выдыхает свою ярость.
— У меня достаточно знаний в зельеварении, достаточно практики, и я с удовольствием поделюсь этим со своими студентами. Если в империи случилась беда, я хочу помочь и не могу оставить накопленные знания при себе. А также я прекрасно справляюсь с магией…
— … Которая тебе не принадлежит! — рявкает он — И я с удовольствием выжгу её у тебя на церемонии послезавтра. Когда мы вернёмся отсюда. — произносит он сквозь зубы, от злости его начинает ощутимо трясти.
— Только если мне не найдется места в этих стенах, — произношу я, а Эдвард втягивает воздух сквозь сжатые зубы.
Мне всё равно будет больно, когда мы вернёмся домой, независимо оттого промолчу я и отвечу. Тогда к чему кивать головой и соглашаться?
— Ты и сама знаешь, что твоё появление здесь лишь формальность. Мы все в большой беде, и я был вынужден подчиниться им и привезти тебя! — шипит он, но тут же замолкает, когда по широкому коридору академии, в которую мы прибыли некоторое время назад, эхом разносится звук шагов.
— Твой отец совершил ошибку. А потом опозорил свой род. — продолжает он — Когда бежал и связался с человечкой. А ты — он указывает на меня — ты за эту ошибку будешь расплачиваться. Я тебя сломаю, я заставлю принять мою волю и подчиниться. — заявляет он и его начинает трясти. Зрачки Эдварда медленно вытягиваются в тонкую иглу, — Опусти голову, дрянь и прими мою волю — цедит он сквозь зубы, а затем замахивается, чтобы ударить. — Ты будешь делать, что я говорю.
Рука у него тяжелая, знаю не понаслышке, но не зажмуриваюсь, чем ещё больше вывожу его из себя.
Чтобы ни случилось, не показывай им свой страх.
Иначе тебя растопчут.
Набатом стучат в моей голове слова отца Анны, а сердце лупит в районе горла.
Я жду вспышку боли. Напрягаюсь всем телом, вот только ничего не происходит.
Рука Эдварда замирает в воздухе, потому что её перехватывает другая рука.
Крепкая, твердая, обтянутая тугими венами, и я скольжу вверх по открытому предплечью, по небрежно закатанным рукавам черной рубашки, по широким плечам и мощной шее, пока не добираюсь до лица.
Вздрагиваю, когда встречаюсь взглядом с тем, кто только что спас меня от удара.