Первая называлась «Зеленые цепочки», вторая — «Тарантул». Чуть позже посмотрел еще и старый черно-белый фильм, снятый по первой части. Эти произведения меня буквально потрясли, книжки я перечитал раз десять, не меньше, многие эпизоды запомнив наизусть, не вру! Так начался мой серьезный интерес к истории блокады Ленинграда. С годами он только креп; я искал в библиотеках и Сети, находил и читал все новые и новые материалы, спорил и обогащался знаниями на форумах, пока не оказался полностью в теме. Как говорят, в материале, хоть экспертом выступай.
И вот однажды мне приснился первый в бесконечной череде, совершенно знаковый сон.
В нем я совершенно непонятным, ни разу не объясняемым мне образом и способом доставки внезапно оказывался в блокадном Ленинграде. Зимней ночью. Прямо как попаданцы из фантастических романов о Великой Отечественной войне.
Тогда меня выбросило в узкой подворотне.
Выглянув за обшарпанный угол здания, я совсем рядом обнаружил заиндевевшее крыльцо старого четырехэтажного дома на Фонтанке. Ну, это я для простоты так говорю, на самом же деле в этих снах — а их было много — не имелось точных адресов и полного соответствия с картой города, надежно место попадания не лоцировалось. Скорее всего, я имел дело с неким синтезом, моделью местности. Однако твердо знаю, что Пять Углов находились где-то рядом. Интересно, что, неоднократно приезжая в Питер, я, как ни старался вспомнить и сопоставить как можно больше деталей, ни разу не нашел места выброса. Вроде бы все вокруг похоже на то, что видел во сне: мост, парадная, переулок рядом, тот, да не тот… И не больше. Потому что вон там — тоже вроде похожее место. И вот здесь.
Оказавшись в этом мире-модели, со второго раза я уже твердо знал, куда именно попал и в какое время.
А вот зачем…
На улице было мертвенно-пустынно, темно, холодно и страшно, и я быстро просочился в парадную. В подъезд, если по-нашенски. Там, в вязкой реальности сна, я не чувствовал никаких физических ограничений или ущербности, реакция и органы чувств работали отлично. И с каждым входом в Блокаду, как я называл эти непостижимые перемещения, ощущал такую прозрачную и холодную ясность рассудка, что становилось страшно.
Мне там вообще частенько становилось страшновато, и совсем не от тех вещей, которых можно было бы опасаться молодому, крепкому и готовому ко всему мужику. Там не было перестрелок, рукопашных схваток и погонь, я не участвовал в пригородных боях, не работал на заводе и не ловил с милицией диверсантов или мародеров. Разрывы артиллерийских снарядов и бомбежки города авиацией фашистов были почти единственной серьезной опасностью. Почти.