А вот и Эго Николая: оно имеет вид юноши лет семнадцати от роду, по крайней мере, под носом у него тоненькие усики-стрелочки, а на месте бороды какие-то реденькие лохматушки. Он стоит и, молитвенно сложив на груди руки, задрав вверх голову, смотрит на возвышающуюся над ним исполинскую статую бородатого мужчины, на постаменте которой написано: «ПаПа. 1845–1894».
М-да, увидел бы такое Церетели… Огромный монстр, который, судя по всему, должен изображать покойного императора Александра Александровича, подавляет зрителя (то есть меня) своей монументальностью и непререкаемостью авторитета. Он мудрый, он великий, он могучий, он мог остановить враждебные поползновения австрийского императора, всего лишь завязав на торжественном обеде узлом серебряную вилку: «Вот что я сделаю с вашей империей, если она вторгнется в российские пределы».
И ведь эта магия действовала. Соседи трепетали от демонстрируемой мощи, и Российская Империя достигала своих целей без единого выстрела. Став императором, Николай преклоняется перед фигурой отца и повсюду старается действовать так же, как действовал бы император Александр III. Он не понимает только того, что сам не производит на соседей такого внушительного впечатления, как его отец, да и обстановка в мире за прошедшие десять лет несколько изменилась…
Рядом со статуей царя стоит статуя вдовствующей императрицы Марии Федоровны. В отличие от супруга, застывшего в неколебимом величии своего посмертия, эта женщина вполне жива, и большую часть своего времени она тратит на благотворительность, а также на то, чтобы читать нотации своим сыновьям. Она страстно желает заменить на троне старшего сына на младшего и с неутомимой энергией грызет по этому поводу мозг и тому, и другому. Но это давление не вызывает в ее сыновьях ничего, кроме отчаянного сопротивления. Быть может, если бы Николая на какое-то время оставили в покое, он сам смог бы в себе разобраться и договориться с младшим братом о рокировке, — но этот никогда не стихающий гундеж матери не вызвал в нем ничего, кроме желания сопротивляться ему изо всех сил.
Э нет, просто оставить Николая в покое недостаточно… Следом за его Эго по пятам таскается некая худосочная особа лет тринадцати вполне европейского вида «ни кожи, ни рожи». И это именно она дудит ему в уши примерно то же, что старуха из пушкинской сказки «о рыбаке и рыбке» дудела в уши своему старику: «…не хочу быть Великою княгиней, а хочу быть Всероссийской императрицей, и чтобы она (Мария Федоровна) была у меня на посылках». И если прислушаться, то и остальные статуи, вышедшие из-под долота того же скульптора, тоже гундят каждая свое, поскольку изображают ныне здравствующих Великих князей, братьев покойного императора Александра Третьего. Они для юного Николая тоже авторитет, и он внимательно слушает все, что ему говорят. Как я и подозревала, русский император — это типичный случай инфантилизма и застревания в подростковом возрасте. Взрослеть вам нужно, Николай Александрович, срочно взрослеть!