Но со временем я понял, что минимизировать – не равно исправить. Тогда свою вину за смерть ее матери я стал ощущать особенно остро. Владлена бы справилась гораздо лучше меня. Она бы смогла дать ребенку больше. Потому что она мама. Женщина. А я всего лишь мужик, связанный с криминалом, у которого и сердца то не должно было быть. Но глядя на Алису я всякий раз понимал, что, сука, есть! Есть это гребанное сердце, что не дает забить на девочку и ее недуг. Я ведь все, что у нее осталось.
И желание отомстить за смерть сестры, оно только множилось во мне год от года. Я всей душой ненавидел мразей, оставивших маленькую и особенную Алису без матери.
А теперь, когда я, вроде как, свершил свою месть, не чувствую, что мне стало легче. Скорее, наоборот. Дочь Тихонова не стала человеком, которому я хочу причинить боль. Она сломала это желание изнутри. Просто к хренам снесла! И пока я все еще стараюсь сделать вид, что у меня все под контролем, девчонка роет глубже. Пробирается в самые дальние уголки моего нутра, вынуждая меня в один прекрасный момент сорваться и признать уже, что я что-то чувствую к ней.
И все не дают покоя ее слова: «Ты ведь не хочешь, чтобы они знали тебя таким». Крутятся в голове, и никак не выходит их вытравить. Удивительно, как Дане удалось надавить именно на ту точку, что вызвала внутри наибольший явный протест. Указать на то, что я так старательно пытался не замечать.
Я люблю Алису и хочу, чтобы дочка была счастлива. Пусть даже так, в своем особенном и непонятном для других мире.
Когда подхожу к ее комнате, слышу тихие голоса. Сначала не предаю значения, полагая, что дочь разговаривает с няней или, быть может, к ней приехал кто-то из учителей, которых еще за несколько месяцев до переезда подобрала Аглая.
Но, оказавшись ближе, понимаю, Алиса ведет беседу с Даной.
Замираю у приоткрытой двери. Первая реакция – ввалиться в комнату и за волосы выволочь оттуда Тихонову. Сука делает это нарочно! Продолжает ломать меня, хотя я четко дал понять, чтобы не подходила. Она жертва. Ничто. Просто орудие моей мести. Так и должно оставаться. Всегда.
Достать бы ее оттуда и заорать: «Какого хрена ты лезешь мне в душу, сука?! Какого, блядь, хрена?!». Но мне приходится сдержать свой пыл, потому что я не хочу навредить Алисе. Она не должна видеть меня таким. Жестоким ублюдком. Для дочери я всегда буду любящим папой.
Судя по тому, что девочки сидят за столом, они рисуют.
– Я правильно делаю? – спрашивает Дана.
Ее голос ласковый и нежный. Она ведь не знает, что я наблюдаю, но, тем не менее, относится к Алисе с некоторым трепетом. И раз Аглая спокойно оставила этих двоих наедине, она уверена, что не случится ничего плохого.