Поехали ночевать к моей банде. По пути Молот молчал, хмурился. Всю дорогу рука сжималась и разжималась нервно. Курили и молчали. Егор на зловещую фигуру косился, то и дело щупал карман.
Первым делом плечом занялся, прощупал головку на предмет перелома. Чистый вывих. Очень интересно, почему не орет, при таком повреждении должен голосить во всю глотку, а этот еще и час в экипаже трясся. Силен. Для обезболивания дал выпить стакан коньяка, подождал пару минут и приступил к вправлению по Кохеру. Выбрал пару крепких парней, дежуривших у крыльца. Одному поручил руку держать, второй пересадил пострадавшего на табурет и обхватил вокруг груди.
— Будет больно, готов?
— Давай уже, — тихо ответил Молот.
Я взял руку, осторожно согнул в локтевом суставе, затем также осторожно ротировал плечо наружу. Подал всю руку вперед и не успел закончить положенное четвертое движение, как раздался щелчок. Головка вошла в свое положенное место. Сустав вправился. Молот вскочил и начал размахивать пострадавшей рукой.
— Стой, стой, — закричал я, — Нельзя этого делать, а то опять выскочит.
Из разорванной простыни соорудил повязку Дезо, которая фиксирует всю руку.
— Неделю носить, не снимать, я прослежу.
Обработал несколько неотложных ран. Порез на боку и левой ноге пришлось почистить и зашить. Всю медицину Молот воспринимал спокойно, не издав ни единого звука.
— Все, до завтра протянешь, а там и обычного целителя найдем. Опять же завтра все разговоры и вопросы.
Выгнал всех из своей комнаты и уснул, сняв штаны до половины.
…
Проснулся от света в лицо. Нерадивый подери, если солнце так высоко, значит до обеда проспал. Все тело привычно ломило, пустота внутри отдавала в виски, также привычно.
По привычке глянул на сообщения и подивился на сорок семь пропущенных от Паши.
Голос раздался торопливый и пуганный:
— Понимаешь, Боря, тут приключилось. Я сам не понял, и ты не поверишь.
— Обязательно поверю, только ты расскажи с толком.
— Тут это, я чифирь попробовал. Не понравилось, гадость редкостная.
— Ты как успел? Я же рецепт еще не сбросил.
— Сварили. Блатные и шныри сварили. По кругу пили по два глотка.
— Эй, ты как к блатным попал? По порядку давай.
— Ну меня опрашивали сначала. Ты же мне всю верно сказал. Нельзя своих выдавать. Просто плохо это. Сказал, что сам этот стих написал просто про Таню, без всяких там наркоманов. Я про наркоманов то и узнал от этого обер-капитана. Он вопросы задавал, а Анна Львовна на него сердилась. Я молчал. Потом Анна Львовна говорила, обер-капитан сердился, а я молчал все больше. Потом прямо кричать начали друг на друга, ругаться. Анна Львовна сказала с погонами прощаться, а обер-капитан — что он вертел всю нашу семейку. И добавил, что без какой-то санкции не отпустит, одного уже отпустил. И что до утра я в камере буду, в одиночной.