И по мере нашего приближения к стенам города во мне начало крепнуть другое, горькое и торжествующее одновременно, понимание. Наш план… наш самоубийственный, отчаянный бросок… он сработал.
Там, где раньше бушевало море врагов, теперь виднелись лишь отдельные, потерянные кучки монстров. Земля была усеяна телами, но это были в основном тела тварей. Корневых Оплотов не было видно вообще — лишь на горизонте чернели несколько дымящихся груд щебня. Стены города… боги, стены стояли! Они были изранены, покрыты подтеками смолы, крови и какими-то странными наростами, но их больше не оплетали смертоносные корни. Осада была прорвана. Ценой невероятных потерь, но прорвана.
Однако группа Арраса на это даже не взглянула. Их «зачистка» продолжалась. Они не оборонялись — они наступали. Аррас поднял руку, и на его ладони вспыхнул сгусток чистого, белого света. Он был крошечным, но от него исходила такая концентрация энергии, что у меня перехватило дыхание. Он бросил его в группу из десятка Порослей, копошащихся у останков повозки.
Свет коснулся земли — и мир взорвался.
Не огнем, не взрывной волной. Пространство внутри небольшого радиуса просто… схлопнулось. Словно гигантская невидимая ступка растерла монстров, повозку и кусок земли в однородную серую пыль. Без звука. Без вспышки. Просто тихий, абсолютный аннигиляционный щелчок. От группы монстров не осталось и следа.
Я замер, не в силах отвести взгляд. Вот это сила… Вот это настоящая мощь Системы. То, что я делал, что открывал с таким трудом, было лишь жалким подобием, детским лепетом по сравнению с этим.
Мы подошли к главным воротам. И картина, открывшаяся нам, была столь же невероятной, сколь и та, что творила группа Арраса.
Ворота были уже открыты. Не для бегства, не для контратаки — они были открыты торжественно. Перед ними, насколько хватало глаз, стояли шеренги городских стражников. Они были грязные, изможденные, многие — перевязанные, опирающиеся на копья. На их усталых, закопченных лицах читалось невероятное напряжение, смесь страха, надежды и глубочайшего почтения.
И перед этим строем, в полном одиночестве, стоял капитан Горст.
Его латы были покрыты кровью, сажей и глубокими царапинами. Лицо осунулось, под глазами залегли темные синяки бессонных ночей. Но он стоял прямо, как стена, с непроницаемым, каменным лицом капитана, держащего ответ перед высшим командованием. Его взгляд был пристально устремлен на Арраса.
Когда наша группа поравнялась с ним, Горст, не сгибая спины, ударил себя в грудь латной перчаткой — громко, так, что звук удара разнесся над замершей площадью.