Когда я успел переломать кость, я даже сообразить не мог. Адреналин, паскуда, держал меня на ногах последние два часа и сыграл-таки злую шутку. Должно быть, грохнулся на склоне, продираясь сквозь завалы. Или когда перепрыгивал через горящее бревно. Не суть.
Сам отсюда не выкарабкаюсь.
Я нащупал рацию, включил.
— Михалыч.
— Соколов! Ты где⁈ Мы взлетаем!
— Я в яме, — голос у меня вышел спокойным, будто я зачитывал диспетчеру плановую сводку, не про себя. — К северу от точки сбора, сгину, видимо.
В эфире надолго замолчали.
— Мы… мы сейчас…
— Не успеете, — перебил я. — Огонь уже здесь. Я вижу горящие верхушки. Минуты две, может, три.
— Виктор…
— Уводи людей.
Я вырубил передатчик и завалился на спину. Багровое от зарева небо нависло над ямой, удушливый дым стелился понизу. И где-то в животе разлилось странное спокойствие, кто его знает, откуда оно взялось в такой момент.
Пятьдесят шесть лет. По нынешним меркам срок вполне себе ничего. Я перевидал места, которые большинство мужиков не увидят и в кино. Спас больше шкур, чем мог пересчитать. Три раза женился, три раза разводился, потому что какая баба вытерпит мужика, срывающегося в тайгу при первом сигнале о браконьерах. Детей у меня не нашлось, зато осталась куча учеников, и кое-кто из них ещё станет лучше меня.
Огонь подбирался уже совсем близко. Первые искры посыпались в яму, одна впилась в рукав и прожгла ткань насквозь. Я её стряхнул. Дышать стало совсем худо, лёгкие горели изнутри, в глазах поплыли чёрные пятна.
Я подумал о мануле. Может, успеет уйти. Найдёт место потише и к весне выкормит котят. Если так, значит, всё было не впустую.
Огненная стена обрушилась на яму сверху. Я успел почувствовать жар, опаливший кожу, и потом всё исчезло.
Дым-то остался, да только другой. Не тайга горелая явно. Пахло сожжённой полынью пополам с можжевельником, на языке оседала травянистая горечь.
Тело отозвалось чужим, малохоженым ощущением, будто на меня натянули костюм размера на полтора меньше. Конечности были там, где положено, а пропорции сбились. Руки вдоль туловища казались слишком длинными и слишком тонкими. Грудь поднималась и опускалась мелко, как у птицы, словно лёгкие тут вмещали вдвое меньше воздуха.
Я попытался разлепить глаза. Веки не подчинились, точно их кто свинцом залил. В пересохшем горле першило, каждый вдох отдавался царапаньем.
Где-то рядом скрипнуло дерево. Огонь потрескивал тихонечко, по-домашнему, никакого тебе рёва лесного пожара. Кто-то шёл медленно подошёл.
Хриплый голос произнёс одно слово приказным тоном. Слово было незнакомым, но смысл я уловил мгновенно, будто знал этот язык с рождения.