– Синичка! – дверь в комнатушку открывается едва ли не с пинка. В проеме появляется Журавлев. Графитово-серое пальто, темные волосы в непривычном беспорядке, сурово сдвинутые густые брови. Глаза, сейчас напоминающие цветом грозовую тучу, метают молнии. И мне кажется, что все они попадают в меня. Лупят разрядами, не щадя. Обжигают. Разносят внутренности. – Вот ты где! – рычит, начиная шагать в мою сторону.
Слезы сами брызжут из глаз. Не помогает уже лекарство. Оно бессильно перед праведным гневом того, кого я так нелепо и трагично подвела.
– Ты опоздал, они забрали ее! Уже поздно, – начинаю рыдать, сползая с диванчика на пол. Меня так сильно корежит от стыда за то, что не справилась, что подставила всех. Хочется раствориться. – Это все из-за меня. Это все я… у-у-у… – натурально выть начинаю.
Я готова принять все, что выскажет Евсей, любое его порицание. Вряд ли это будет хуже, чем то, что я сама испытываю к себе. Но Журавлев удивляет. Он вдруг подхватывает меня на руки и прижимает к себе.
– Тише, Варя, тише, – рокочет все еще измененным голосом и целует меня в мокрые глаза. Сначала в правый, потом – в левый.
Я на миг замираю от шока. Но очень быстро рыдания вновь начинают раздирать грудную клетку.
– Они выгнали меня, отобрали Улю. А она так кричала, когда ей вправляли ножку-у-у, – опять реву. И хватаюсь за лацканы Евсеевского пальто, как за спасательный круг. – И никого рядом не было-о-о… Никогда себе не прощу!
– Успокоительного, – бросает Журавлев Юлии, продолжая прижимать меня к себе и отчего-то нежно смотреть на меня.
Ничего не понимаю, у меня галлюцинации? Он же психовать должен. Ненавидеть меня…
– Уже дала, – вздыхает медсестра. – Ничего сильнее у нас нет, мы все-таки детское отделение.
Евсей кивает.
– Ну все, все, моя хорошая. Уже все позади. Уля у нас, она сильная девочка, легкой физической болью ее не сломать. Ты тоже нашлась. Мои люди вовремя успели. Ты умничка, до всех дозвонилась, все сообщила. А я идиот, что не оформил на тебя доверенность и что наличие связи на телефоне не проверял. Это я должен у тебя просить прощения, Синичка моя, – губы Журавлева шевелятся в непосредственной близости от моих. И я вроде слышу, что он говорит, понимаю. Но до конца не верю! Может, у меня галлюцинации? Не может же Евсей не психовать и не обвинять меня, а, наоборот, извиняться? А он, не замечая моего замешательства, тем временем продолжает: – С соседкой этой я теперь по-другому разберусь. Она за все красные линии сегодня зашла, так что никакой пощады. Дочка сказала, что именно она на вас собаку спустила. Жаль, камер в том дворе, где вы гуляли, нет – безопасники уже пробили. Но мне они и не нужны. С Эльвиры мы иначе спросим. По закону с ней не работает, придется другим языком объяснять, что МОЯ семья неприкосновенна.