Медблок встретил его запахом дезинфекции и белым светом ламп. Пьер сел на жёсткий пластиковый стул, растянул ноги и прикрыл глаза. Кондиционер гудел монотонно, где-то скрипнула дверь, кто-то прошёл мимо резиновыми подошвами по линолеуму. Рядом дремал лейтенант с забинтованной рукой, а в углу гражданский нервно листал журнал, не читая.
База. Чистая, правильная, безопасная. Даже воздух какой-то отфильтрованный, без той вязкой смеси пота, дизеля и моря, которой он дышал последние два года.
Пьер провёл ладонью по лицу, почувствовал щетину. Тело было уставшим, но не убитым. Плечо не ныло. Колено держало. Даже старый шрам на боку молчал, хотя обычно на смену погоды тянуло. Он знал, что с ним что-то не так. Давно знал. И объяснять это военным врачам точно не собирался.
Дверь распахнулась.
— Мистер Дюбуа?
Женщина-капитан с папкой под мышкой глянула в список, кивнула.
— Заходите.
Кабинет — кушетка, столик с инструментами, компьютер, стойка с приборами. Запах резины и спирта. Капитан села за стол, открыла папку.
— Доктор Рейес. Стандартная процедура — кровь, давление, рентген, пара часов. Вопросы?
— Нет.
Она подняла взгляд поверх очков, оценивающе.
— История у вас богатая. Легион, ранения, переломы, контузии. Гепатит, малярию дважды подцепили. Впечатляет.
— Работа.
— Вижу. — Она напечатала что-то. — Раздевайтесь по пояс.
Пьер стянул куртку, футболку. Холодный воздух кондиционера прошёлся по коже. Рейес надела стетоскоп, приложила к груди. Слушала молча, потом велела повернуться. Пальцы холодные, быстрые, профессиональные. Прощупала рёбра, плечи, шею.
— Глубже. Ещё раз. Хорошо.
Она отступила, сняла стетоскоп.
— Шрамов много. Вот этот — огнестрел?
Коснулась бока.
— Афганистан.
— А это? — Палец скользнул по длинному неровному шраму на плече.
— Осколок. Балканы.
Рейес вернулась к столу. Пьер натянул футболку, поймал её взгляд на своих руках — на сухожилиях, мышцах, которые не выглядели раздутыми, но были слишком чёткими. Слишком плотными для его возраста и той жизни, что он вёл.
— Давление измерим.
Он закатал рукав. Она закрепила манжету, включила прибор. Посмотрела на экран. Нахмурилась. Включила снова. Подождала. Глянула на Пьера.
— Сто десять на семьдесят. Пульс пятьдесят два. — Пауза. — Нервничаете?
— Нет.
— Что-то принимаете? Для сердца?
— Нет.
Она записала, но брови остались сдвинутыми. Пьер видел, что она думает: пульс марафонца у человека, который два месяца жил на корабле, жрал консервы, спал по четыре часа. Неправильно. И она это чувствует.