— Оплату вдвое выше, чем у Кирилла, — сказал он. — Плюс аванс. Двадцать серебряных на руки сразу.
— Двадцать серебряных, — повторил молодой повар, и голос его дрогнул. — Это почти треть от того, что я зарабатываю за месяц.
Пожилой повар обернулся от котла:
— Им ещё пообещали, что если откажутся — у их семей начнутся тяжелые времена. Если они не послушаются, никто в городе больше не возьмёт их на работу. Гильдия позаботится, чтобы они нигде не нашли места.
Белозёров бил не только деньгами, но и страхом. Кнутом и пряником одновременно. Двадцать серебряных — пряник. Угроза семьям — кнут.
Неплохо придумано.
У Петра, Андрея и Николая жёны, дети, долги, больные родители. Им нужны были деньги и Белозёров дал им эти деньги, а потом пригрозил, что если откажутся — их семьи будут голодать. Выбор очевиден.
— Так, а чего вы не ушли? Такие денжищи! — я развёл руками, показывая какие.
Матвей вытаращился на меня. Иван замер с ножом над луком. Остальные застыли. Картофелина грохнула о крышку и покатилась по полу.
Они смотрели на меня, не понимая — я издеваюсь или серьёзно спрашиваю.
Я закинул эту фразу неспроста. Нужно посмотреть на их реакцию и понять кто из них сбежит при первой же угрозе, потому что если они уйдут завтра или послезавтра — я потрачу время впустую. Лучше пусть уходят сейчас.
Иван первым пришёл в себя. Медленно опустил нож на стол. Вытер руки о фартук и посмотрел мне в глаза.
— Потому что я не продаюсь, — сказал он глухо. — Кирилл дал мне работу пятнадцать лет назад, когда меня никто не хотел брать. Я был пьяницей. Он дал мне шанс. — Он сжал кулаки. — Я не предам его за двадцать серебряных. Даже за сто.
Голос его был твёрдый, взгляд прямой. Этот останется.
Молодой повар поднял картофелину с пола. Голос его дрожал, но он заставил себя говорить:
— Я… я остался, потому что хочу учиться. У вас. — Он посмотрел на меня. — Вчера я попробовал ваш суп. Я понял — вот чему я хочу научиться.
Хоть в голосе и есть дрожь, но глаза горят. Этот тоже останется. Пока учится — не уйдёт.
Пожилой повар хмыкнул:
— А я просто старый дурак. — Он усмехнулся. — Мне уже поздно бегать за серебром. Да и Белозёров мне противен. Не хочу на него работать.
Говорил он спокойно и без надрыва. Плечи расправлены. Этот из упрямства не уйдёт.
Другой среднего возраста переминался с ноги на ногу. Руки засунул в карманы фартука. Взгляд его бегал — на Ивана, на меня, в пол, в сторону.
— Я остался, потому что… — Он запнулся и облизнул губы. — Потому что мне некуда идти. У меня долг перед ростовщиком. Белозёров узнает — выгонит через неделю. А здесь…