Она внезапно встала, и её тень, длинная и острая, легла на стену, будто меча клинок.
— Рязань примет. Потому что я велю. Потому что воеводы — мои. Потому что народ устал от вечных набегов и воровства. А если кто-то и заропщет… — она сделала паузу, и в её голосе вдруг прозвучали стальные нотки, — … ну, так вы же знаете, что делать с такими. Вы ведь не зря у своих предков научились править.
Я молчал. За окном каркала ворона. Может, та самая, что кружила на похоронах княжича? Каркала, будто насмехалась.
— Ну что, Белый царь? — княгиня протянула мне перстень. — Возьмёшь Рязань — или оставишь её на растерзание ворам да предателям?
И тут я понял: выбора у меня нет.
Рязань уже сделала свой.
Я с поклоном принял перстень и надел на безымянный палец левой руки. Таким образом, для каждого рязанца я стал главой рода, управляющего Рязанью.
— Что же, идёмте, Белый царь, покажем ваше новое украшение остальному люду, — криво усмехнулась княгиня, а потом поклонилась в пояс. — Прошу вас, Ваше Царское Высочество!
Я усмехнулся:
— Скажите, Аграфена Васильевна, а не в пику ли моему старшему брату вы всё это устроили? Вроде как он вас послал в монастырь, а вы в ответ всё равно остались непокорной и отдали Рязань его… кхм, не самому любимому родственнику?
— Я сказала лишь то, что сказала, Ваше Царское Высочество, — сухо ответила княгиня. — Идёмте же, представим вас. Чувствую, что мало времени для общения с Богом у меня осталось — не стоит его терять понапрасну.
После этих слов она прошествовала к выходу. Мне ничего другого не оставалось, кроме как сопроводить её и предстать пред всем сборищем тризны. Теперь я понял, почему выбрали именно этих людей на поминальный ужин — они составляли костяк правления Рязанского княжества.
И меня уже не удивляло количество охраны в поминальном зале. Сейчас собравшимся будет предоставлена невероятная новость, и только от них зависит — согласятся ли они с новостью или отправятся составлять компанию молодому княжичу.
Поминальный зал замолк, едва мы переступили порог.
Десятки глаз — боярских, холодных, как речная галька; воеводских, выжженных степными ветрами; купеческих, хищно поблескивающих из-под опущенных век — впились в меня, словно гвозди в дубовую крышку княжеского гроба. В них пульсировала целая буря эмоций: испуг; надежд; расчёт.
Княгиня, прямая, как клинок, выступила вперёд. Её тень перечеркнула залу, лёгкая, как дым от погасшей свечи, но непреклонная, как древний дуб, переживший не одну бурю. От княгини веяло властью, перед которой склонялись все. На кого бы она ни посмотрела — головы невольно опускались.