Князь ничего не ответил, снова откинувшись к стене. Какое-то время мы еще стояли, ждали повозок, стражников, успевшего напиться деда, снова пришедшего попрощаться…
Когда весь цыганский табор застучал телегами по дороге и двинулся через живописный вид разбитого лагеря, с денно и нощно полыхающими погребальными кострами, князь вдруг остановился.
Ни говоря, ни слова, он снял кожаную перчатку и протянул мне руку. Простой жест вызвал подлинное изумление в глазах собравшихся.
Мне не осталось ничего, кроме как протянуть свою.
— Механизм. — еле слышно бросил он.
— Чего?
— Механизм в рукояти. От настоящего «Конеруба», которым еще Жимир «Щитолом» владел только клинок оставался. Вот и пришлось мастеровым изворачиваться, шипы на пружинах городить да под мою руку приспосабливать.
— А… Ну тогда… Ты ведь уже в курсе, что меня никто не подсылал? Что я в глаза не видал ни братьев твоих, ни отца? Что я вообще нихрена не северянин?
Князь лишь рассмеялся.
Глядя в спину удаляющимся бородачам, и стараясь не замечать пьяные бредни деда, приставшего к паре стражников набирающих воду из дождевых бочек, я все гадал, с чего было это рукопожатие и внезапное откровение.
Человеком почувствовать себя захотел? Он ведь не может поговорить со своими. Извиниться покаяться, спросить, как солдаты себя ощущают и что думают. Винят его, меня, Грисби или барона. Просто не может. Он князь и должен соответствовать титулу, четко отделяя себя от остальных.
Слишком уж возвышается его Олимп. Слишком уж одиноко на его шестке.
Блин, не многовато ли для одного парня, которому едва за двадцатник перевалило? Потерять то немногое, что у него еще осталось и вновь вернуться на родину зная, что там его подвиги и жертвы никому нахрен не нужны. Крестьяне не узнали, вассалы не поняли, братья поржали, отец не одобрил.
Я-то ладно, я привык. Возвращаться к гражданке и видеть, что родина даже не заметила, сколько человек отдали за нее свои жизни. Но, в отличие от князя, мне уже… Мне уже… Я родился в…
— Твою-то мать! — я звучно плюнул, принимая на себя недоуменный взгляды прохожих, продолжавших тащить трофеи из пустеющего лагеря.
Вместе с первой снежинкой, упавшей на опухший нос, я понял, что окончательно забыл сколько мне лет.
Оставив деда возле гарнизона, я пошел обратно к особняку. Из гильдии доносился заливистый смех и стук бьющихся друг от друга кружек. На площади шла бойкая торговля спертыми из лагеря трофеями. Глашатай возносил дифирамбы Грисби и Рорику, объявляя о прекращении комендантского часа. Какие-то артисты выступали с наспех сочиненной песней про «На рассвете рыцари отважными были, но подобно девам, под платьем белья не носили…».