Конец гонки вышел уродливым. Крыв не справился с тяжестью лодки и со всего маху впечатал борт в песок берега. Долбленку подбросило так, что он едва не вылетел в ледяную воду. Несколько мужиков кинулись к нему, вцепились в борт. Крыв выбрался, со стоном переваливаясь через край. Его шатало. Широкая грудь ходила ходуном, воздух вырывался из глотки со свистом. В кулаке он всё ещё намертво сжимал обломок весла — как дубину.
Люди шарахнулись в стороны, образуя широкий круг. Тишина стояла такая плотная, что было слышно, как с его портов звонко капает вода на доски. Он вскинул голову. Его глаза нашли меня — и на дне этих глаз была черная пустота, а ещё желание порвать мне зубами глотку прямо здесь.
Мы стояли друг напротив друга. Он — насквозь мокрый, трясущийся от бессильной ярости, с жалким обломком дерева в кулаке. И я — с окровавленной тряпкой на руке, выжатый досуха, но стоящий ровно.
Атаман спрыгнул с валуна. Подошвы его кованых сапог захрустели песком. Он прошел сквозь толпу и встал ровно между нами. Посмотрел на Крыва. На измочаленное весло и треснувший борт долбленки. Затем перевёл взгляд на меня.
— Малёк пришел первым. С целой лодкой и веслами.
Бурилом выдержал паузу, позволив ватаге осознать сказанное.
— Малёк забрал победу.
Шум поднялся оглушительный. Кто-то орал дурниной от восторга, рыжий мужик с досады швырнул драную шапку в грязь, грязно кроя проигранные медяки.
— Да как так-то, мать вашу⁈
— Срезал! Точно под скалой прошел!
— Ай да плотник!
Атаман властно поднял руку, и гвалт мгновенно захлебнулся.
— Был уговор. Если проиграет Крыв — отдает свой нож. — Он медленно повернулся к здоровяку. Тот стоял, набычившись, буравя взглядом песок под сапогами. — Крыв. Плати долг.
Крыв медленно вскинул голову. Посмотрел на Атамана с отчаянным вызовом.
В Гнезде отдать свое железо — всё равно что порты прилюдно скинуть. Нож для ушкуйника — не просто лезвие, это его право на голос, его вес в стае. Отдать клинок тощему плотнику значило своими руками передать мне свою масть. Опуститься ниже в иерархии. А я этот вес по праву забирал.
Потом Крыв перевел взгляд на меня. В его расширенных зрачках полыхнуло чистое безумие. Правая рука метнулась за спину. Толпа дружно ахнула и шарахнулась назад. Я подобрался, перенеся вес на носки, готовый нырнуть под удар.
Крыв выхватил нож из ножен. Длинное лезвие хищно блеснуло на весеннем солнце. На один вздох он замер, до хруста сжимая рукоять. Казалось, он сейчас бросится, но давящий взгляд Атамана намертво пригвоздил его к земле.
Крыв со скрежетом скрипнул зубами и сделал шаг ко мне. Я не шелохнулся, хотя нутро орало об опасности. Он широко замахнулся и со всей дури, вкладывая в удар всю свою черную ненависть, вогнал лезвие в землю — в пальце от моего башмака.