(Песня ушкуйников «Шёпот Глубины»)
Темнота отступила рывком.
Вначале я услышал плеск воды о дерево, скрип уключин и злую, хриплую грызню за спиной.
— Тьфу ты, пропасть… — кто-то с оттяжкой харкнул за борт.
— Ты чё, пёс шелудивый⁈ — тут же вызверился другой голос, срываясь на визг. — В воду плюёшь? Мало тебе страха было? Хочешь, чтоб Река добила?
— Да пошёл ты к лешему…
— Я те пойду! Вон, Кривого смыло, видал? Тоже, небось, в Реку гадил!
— Заткни пасть, пока я тебя веслом не перекрестил!
Звук смачной затрещины. Сдавленная ругань.
Боль догнала меня следом. Она зародилась в левом плече, выстрелила вверх по шее и растеклась по затылку расплавленным свинцом. Я дёрнулся на веревках и едва не откусил от боли язык.
Я висел, примотанный к форштевню, как туша на просушке. Ушкуй больше не летел. Он едва полз сквозь мрачный коридор — ветки ивы смыкались над головой плотным куполом. Мы стояли в узкой протоке, качаясь на мутной воде. Живые.
— … пять вёсел в щепу! Пять! — продолжал бубнить кто-то. — Чем грести будем, культяпками?
— Скажи спасибо, что башку не проломило.
— Спасибо⁈ Глянь на ушкуй! Весь бок ободран! Атаман нас…
Голоса сливались в гул, но сквозь него я уловил неправильный, инородный звук.
Плеск… Хлюп…
Ушкуй качнуло — и звук повторился. Словно кто-то лениво полоскал белье. Я скосил глаза вниз.
В правом борту у самого носа обнаружилась рваная пробоина с торчащей щепой в пол ладони шириной. Она была чуть выше ватерлинии, но ушкуй сидел глубоко, и на каждой волне или качке в дыру захлестывала вода и собиралась в лужу под настилом.
Ватага была занята грызней и зализыванием ран, никто не смотрел на нос.
— Эй! — связки саднило, голос вышел сиплым, как у вороны.
Ноль внимания. Мужикам было плевать на привязанного доходягу.
Если я сейчас не заставлю их обернуться и не выгрызу себе право на голос — так и сдохну в этой шкуре. Либо я сейчас заговорю так, чтобы они меня услышали, хоть и рискую получить сапогом в зубы, либо навсегда останусь бессловесной тварью.
— Псы слепые! — я набрал воздуха и рявкнул так, что в глазах потемнело от боли. — Разуйте глаза!
Грызня стихла.
— Борт пробит! Правый нос! — я мотнул головой в сторону дыры. — Воду хлебаем!
Кто-то подскочил, перегнулся через борт.
— Атаман! — взвизгнул, кажется, Гнус. — Малек дело говорит! Дыра! Вода под настил уходит!
— Гнус, — послышался голос Атамана. — Сними его.
— Понял! — ответил он, достав нож.
Он пилил верёвки медленно, с опаской косясь на меня, будто я мог вцепиться ему в горло. Я видел этого доходягу краем глаза — тощий, руки ходуном ходят. Когда последняя петля лопнула, я оттолкнулся здоровой рукой от форштевня.