— Это твои вещи, Аврора. Машина останется у дома, ключи положи на тумбу.
Голос Давида Громова был ровным, без единой трещинки, словно он обсуждал прогноз погоды, а не выставлял жену из дома после трех лет брака, которые, как мне казалось, были не просто браком, а целой эпохой. Он стоял в дверном проеме нашей, а теперь уже, видимо, только его спальни. Ровно в центре, как греческий бог из мрамора, подсвеченный холодным светом дизайнерского торшера, который я, между прочим, выбирала, потратив на это два дня и его личного ассистента. Высокий, темный костюм от Brioni облегал его мощные плечи, словно вторая кожа, идеально скроенная для того, чтобы нести бремя власти и… предательства. Как всегда безупречно одет. И до отвращения чужой.
Рядом, привалившись к дверному косяку, словно хищная кошка, готовая вот-вот мурлыкнуть от удовольствия, маячила Виктория. Она была в одной из моих шелковых ночных рубах, той самой, цвета шампанского, которую он когда-то так любил снимать с меня — медленно, как снимают обертку с дорогого подарка. Рубаха, к слову, сидела на ней куда более вызывающе, чем на мне. Или мне только казалось. Приторная, полная елейного превосходства улыбка на её алых губах — моих алых губах. Я даже узнала оттенок: «Кровавый закат», лимитированная серия, которую я заказывала из Парижа. Она даже умудрилась стянуть мой любимый оттенок помады. Мелочь, а как же раздражающе. Я почувствовала, как по виску задергалась жилка.
Я попыталась вдохнуть, но в легкие провалился только комок шершавого, пыльного воздуха. Словно под ребрами образовалась воронка, всасывающая весь кислород, оставляя легкие пустыми. Я стояла посреди комнаты, окруженная роскошью, которая теперь казалась декорацией к плохому спектаклю. И я была в нем главной жертвой.
— Ты… ты изменял мне? — Я не узнала свой голос. Он звучал как скрип несмазанной телеги, едущей по гравию. Хриплый шепот, полный надрыва. Я чувствовала, как слезы подступают к горлу, но дала себе негласный приказ: Ни одной слезинки. Не перед ними. Это их победа, и я не дам им насладиться ею. Колени держали, пусть и подрагивали, удерживая меня на грани.
Давид поднял бровь, словно я сказала что-то несусветное, потребовавшая объяснений для первоклассника. Его терпение было на исходе, и это было видно по напряженной линии челюсти, которая обычно появлялась, когда его конкуренты пытались оспорить его долю на рынке.
— Я выбрал ту, которая может дать мне наследника, Аврора, — слова слетали с его губ, словно ледяные осколки, от которых в груди становилось невыносимо холодно. — А ты… — он окинул меня взглядом с головы до ног, задержавшись на животе, будто я была испорченной витринной куклой, ценность которой измеряется исключительно наличием заводских настроек, — ты просто красивая кукла, которая оказалась бракованной.