Я отступил на полшага назад, инстинктивно вжимаясь в тень козырька какого-то закрытого
бутика. Дыхание перехватило. Я не узнал ее. То есть, мой мозг фиксировал знакомые
черты лица, но всё остальное принадлежало совершенно чужой, недосягаемой женщине. На ней не
было тех мешковатых, удобных вещей, в которых она годами суетилась на моей кухне. Идеально
скроенное пальто цвета графита сидело на ней как вторая кожа, подчеркивая прямую, гордую
осанку. Волосы, блестящие в свете уличных фонарей, были уложены в стильную короткую стрижку.
Но поразила меня не одежда. Поразило выражение ее лица. В нем не было той вечной, фоновой
озабоченности, не было усталости или готовности угождать. Она смотрела на Баринцева и
смеялась. Искренне, легко, запрокинув голову. Он ответил ей какой-то фразой, чуть
наклонившись, и в их взаимодействии не было ни капли фальши или зависимости. Они не
держались за ручки, как влюбленные подростки. Они шли рядом, плечо к плечу, как два мощных,
равноправных партнера, чья гравитация удерживала их вместе лучше любых штампов в паспорте.
Они выглядели как монолит. Как успешная корпорация, в которой нет слабых звеньев.
Меня захлестнула черная, удушливая волна фантомной собственности. Это была моя жена! Моя!
Это я привел ее в Москву, это я учил ее жизни! Этот строитель просто пришел на всё готовое,
украл мою женщину, мои станки, мою комфортную жизнь! Все это должно было принадлежать мне!
Этот смех, этот статус, этот поход в дорогой ресторан!
В груди вспыхнул старый, ядовитый рефлекс. Мозг, годами привыкший доминировать над Зоей,
сгенерировал привычный приказ. «Подойти, — забилась в висках лихорадочная мысль. —
Подойти и всё испортить. Сказать им в лицо, что они жируют на моих костях. Напомнить этой
гордячке, что я вообще-то прозябаю в нищете, пока она тут шампанское пьет! Или… или просто
сделать жалкое лицо. Сказать, что мне нечего есть. Надавить на совесть. У нас же дочь. Она
должна дать мне хотя бы пять тысяч. Она не посмеет отказать мне при нем, чтобы не показаться
бессердечной».
Я стиснул зубы. Правая нога сама сделала шаг из спасительной темноты на освещенный тротуар.
Я уже набрал в легкие воздуха, чтобы окликнуть ее, чтобы бросить это свое властное,
требовательное: «Зоя!».
И в этот момент мой взгляд наткнулся на огромное, чисто вымытое зеркальное стекло витрины
ресторана.
На фоне удаляющихся к дверям заведения фигур Зои и Вячеслава, в стекле отразился я. Я
замер, словно наткнувшись на невидимую стену. Оттуда, из витрины, на меня смотрел не
«бывший муж, имеющий право». На меня смотрел сутулый, помятый, стареющий мужик в дешевой
дерматиновой куртке. Волосы давно нуждались в стрижке, серый свитер нелепо торчал из-под
куртки, а в кармане оттопыривалась банка дешевого пива. Лицо было серым, одутловатым, с
глубокими, злыми морщинами у рта.
Я перевел взгляд на отражение широкой, затянутой в дорогой драп спины Баринцева. Потом
снова на себя. Иллюзия, в которой я пребывал последние месяцы, рухнула с
оглушительным, беззвучным треском.
До меня вдруг дошла абсолютная, катастрофическая бессмысленность моего порыва. Если я
сейчас подойду к ним, Баринцев даже не станет со мной драться. Люди его калибра не марают
руки о таких, как я. Он просто брезгливо отстранит меня, как грязную ветку, преградившую
путь, или кивнет охраннику на входе, чтобы тот убрал дурно пахнущего бродягу с крыльца.
А Зоя… Зоя не испытает ни стыда, ни сочувствия. Я знал этот ее новый взгляд. Она посмотрит
на меня, как аудитор смотрит на давно списанный и забытый убыток. У меня больше не было ни
одной кнопки на ее пульте управления. Провода были перерезаны, контакты заварены наглухо. Я
для нее больше не представлял даже проблемы.
Горло сдавило судорогой. Я медленно, пятясь, словно побитая собака, сделал шаг назад. Потом
еще один. Я втянулся обратно в спасительную тень козырька, признавая свою полную,
безоговорочную капитуляцию. У меня не было права пересечь границу света, в котором
находились они.
Швейцар в ливрее почтительно распахнул перед ними тяжелую дубовую дверь. Зоя и Вячеслав
вошли внутрь. Дверь мягко закрылась на доводчике, отсекая от меня звуки фортепианной музыки
и звон бокалов.
Я остался один на пронизывающем ветру. Рука, сунутая в карман, судорожно сжимала ледяную
банку пива и целлофановую упаковку макарон.
Я тяжело дышал, пытаясь справиться с колотящимся сердцем. Ничего. Я выживу. Я найду выход.
Мне просто нужна правильная женщина. Та, которая поймет, обогреет, для которой я снова стану
царем и богом на ее скромной кухне.
Мой взгляд зацепился за фигуру, идущую по тротуару навстречу. Женщина, примерно моего
возраста, может, чуть старше. На ней был обычный, практичный пуховик, вязаная шапка, а в
обеих руках она тащила тяжелые, доверху набитые пластиковые пакеты с логотипом супермаркета.
Она шла, тяжело переставляя ноги, явно уставшая после долгого рабочего дня.
Мой внутренний радар, годами настроенный на поиск донора, мгновенно сработал. Вот
она. Обычная, хозяйственная, замученная бытом баба. Идеальная мишень. Ей бы сейчас мужское
плечо. Я бы подошел, галантно предложил помощь, взял эти проклятые пакеты. Она бы смутилась,
поблагодарила. Мы бы разговорились по дороге к ее дому. Она бы пустила меня в тепло, налила
горячего супа, выслушала бы мою историю о том, какой я недооцененный руководитель и как
жестоко со мной обошлась бывшая жена. Я бы снова стал хозяином в чьей-то жизни. Я бы создал
ей иллюзию мужского присутствия.
Я выпрямил спину. Поправил воротник кожзамовой куртки. Попытался натянуть на лицо свою
былую барскую, обаятельную улыбку — ту самую, которая когда-то безотказно действовала на
секретарш. Я шагнул ей наперерез, выходя из тени прямо в круг света от фонаря.
— Позвольте мне вам помочь, — произнес я, готовясь перехватить ручки тяжелых пакетов.