Она про Германа? Про Вадима?
Я отступаю. Мне страшно. В её глазах настоящее безумие. Она не контролирует себя. Женя хватает со стола вазу, ту самую, которую Герман привозил из Питера. И с силой швыряет в стену. Я машинально уворачиваюсь, закрываю лицо руками.
Грохот оглушает.
Осколки летят на пол. Больно царапая мои ноги.
— Женя, пожалуйста! — Я тяну к ней руки. — Успокойся. Мы можем поговорить, нормально. Послушай, ты пугаешь меня.
— Боишься? — она усмехается, будто я только что призналась в чём-то унизительном. — И правильно! Бойся! Ты разрушила мою жизнь!
Её голос срывается на хриплый крик. Она хватает чашку, бьёт об пол. Потом рамку с фотографией, всё летит, трещит, крошится под ногами.
Я делаю шаг ближе, осторожно:
— Ты не одна. У тебя ребёнок. Тебе нельзя волноваться.
Она тяжело дышит. Щеки раскраснелись. Капелька пота скатывается по виску. И тут она замирает.
Резко хватается за живот.
Лицо бледнеет ещё сильнее. Губы сжимаются в тонкую линию. Она сгибается пополам, как под выстрелом, и падает на колени прямо посреди осколков.
— Больно… — стонет она. — Очень… больно…— в ее голосе слышится вся боль.
Я бросаюсь к телефону. Руки трясутся, цифры плывут перед глазами.
— Алло! Скорая! Женщине плохо! Беременная, сильные боли!
Женя лежит, сжавшись, как маленький зверь, и кричит. Кричит от боли, от страха, от ярости. Я стою на коленях рядом, не зная, что делать. Только повторяю:
— Держись, пожалуйста… держись…
Я в эти долгие минуты, что мне кажутся вечностью, думаю лишь о ее ребенке.
Когда приезжают врачи, всё уже как в тумане. Они грузят её на носилки, подключают капельницу. Женя не может даже говорить, только дышит часто-часто и сжимает в кулаках свое платье.
Я еду с ней. В голове звон. Всё дрожит внутри.
Если с ребёнком что-то случится…
Я достаю телефон и звоню Герману.
— Алло?.. — он берёт трубку с первого гудка.
— Герман… — мой голос дрожит. — Женя… она… она пришла. Сама. Начала кричать, всё бить… потом… ей стало плохо… она упала… живот… я вызвала скорую… — моя сумбурная речь, но это максимум на что я способна.
Молчание.
Я слышу только его дыхание. И моё собственное, хриплое, неровное.
Я сжимаю телефон так сильно, что побелели пальцы.
— С ней сейчас кто-то есть? — наконец, спрашивает он.
— Врачи. Мы в больницу едем.
— Я выезжаю. Жди.
В приёмном покое Женю увозят сразу, не давая сказать ни слова. Я остаюсь одна. Сажусь на жёсткий пластиковый стул. Плечи дрожат. Пальцы судорожно вцеплены в подол платья. В горле ком, в груди паника. Я не знаю, что с ней. Я не знаю, что с ребёнком.