— Боже мой…
— Он идет… — прохрипела она, вцепившись мне в плечо с такой силой, что ногти впились сквозь ткань. — Господи… он… идет…
Я опустила взгляд — и мир сузился до одной точки.
Между ее ног по внутренней стороне бедер стекала вода вперемешку с кровью.
У меня в ушах зашумело.
— Нет, нет, нет… скорая сейчас приедет… еще чуть-чуть…
Она мотала головой, задыхаясь.
— Не успеют… не успеют…
Я не помню, как усадила ее прямо на заднее сиденье ее же машины. Не помню, как сорвала с себя шарф, как отбросила ее сумку, как дрожащими руками пыталась сообразить, что вообще делают в таких случаях. В голове было пусто и оглушительно звонко.
Я рожала три раза.
Но рожать самой и принимать роды — это два разных мира. Тогда рядом были врачи, свет, стерильность, команды, приборы, уверенность, что кто-то знает, что делать. А тут были только темная трасса, мигающая аварийка, сырые сумерки, чужая машина и я — женщина в кашемировом пальто, которая час назад думала о трещинах в браке, а сейчас смотрела на то, как между ног у незнакомки начинается новая жизнь.
— Слушай меня, — сказала я, сама не узнавая собственного голоса. — Смотри на меня. Дыши. Слышишь? Дыши со мной.
Она всхлипнула и попыталась кивнуть.
— Как тебя зовут?
— С-соня…
— Соня. Хорошо. Я Лада. Я здесь. Я тебя не оставлю. Только дыши.
Господи, пусть это звучало уверенно. Пусть хоть что-то во мне звучало уверенно.
Ее снова скрутило.
Она закричала — теперь уже в полный голос, хрипло, отчаянно, срывая связки. Я видела, как напрягается каждая мышца ее тела, как на шее выступают жилы, как живот каменеет, как пальцы беспорядочно хватают воздух, сиденье, мои запястья.
— Не тужься! Нет, подожди… или… господи…
Я сама не знала, что говорю.
Снова схватка.
Снова крик.
И потом пауза — короткая, милосердная, страшная именно своей краткостью.
Я опустилась перед ней на колени прямо на гравий у открытой двери, не чувствуя ни холода, ни грязи, ни того, как колет мелкими камнями сквозь колготки. Только смотрела вниз — туда, где натянутая, блестящая от влаги кожа уже раздвигалась под темным, влажным бугорком.
Голова.
У меня перехватило дыхание.
— Соня… Соня, малыш уже идет. Слышишь? Я вижу головку.
Она захлебнулась воздухом, зажмурилась, замотала головой.
— Я не могу… я не могу… пожалуйста…
— Можешь. Еще как можешь. Ты уже делаешь это. Еще немного. Еще чуть-чуть.
Я говорила ей то, что когда-то говорили мне. Возможно, бессмысленно. Возможно, только чтобы не провалиться в собственную панику.
Сумерки окончательно стали ночью. Аварийка бросала на ее бледные колени рваные оранжевые отсветы. Свет фар моей машины резал темноту сбоку. Из леса тянуло сыростью. Где-то вдали завыла сирена, но так далеко, что я не поверила ей.