Не то чтоб Лера была раздавлена, глубоко травмирована, разочарована в людях; но с той ночи в ней поселилось смутное подспудное ощущение, будто что-то идет не так. Веселая студенческая жизнь шла своей чередой — но чувство, что самое важное Лера упускает, постепенно нарастало.
Не сказать, что после Костяна Лера чуралась мужчин. Со второго по пятый курс у нее было два романа — с доцентом соседнего факультета и с одногруппником. Оба развивались по сходным сценариям: ухаживания, встречи, постепенное преодоление отчуждения, первые неловкие поцелуи, совместные походы в театры, музеи и магазины… С доцентом даже дошло до койки, там он оказался в целом не так уж плох — и все-таки никакого сравнения с адреналиновым самцом Костяном. Оба романа со временем угасли так же вяло, как начинались и развивались — встречались без восторга, расставались без печали. Любви не было — ни с какой стороны. На пятом курсе к Лере стал возвращаться детский страх, что самого важного в ее жизни так и не произойдет; она никогда не встретит своего человека, не пройдет с ним через радости и горести, не обустроит дом, не родит и не вырастит детей. Останется невостребованным на брачном рынке товаром, старой девой, пустоцветом. Тень будущего одиночества накрывала ее, как холод от морозильных полок в супермаркете.
И тогда на первое занятие последней Лериной группы по хастлу пришел третьекурсник Роман Голубев — о, тогда их двухлетняя разница в возрасте казалась почти скандальной. Неловкий, застенчивый, с хорошей теплой улыбкой, он влюбился в Леру всепоглощающе, истово, всем сердцем и всей душой. И Лера, чувствовавшая себя пресыщенной, опытной и уже почти разочарованной в мужчинах, сделала шаг навстречу этой любви, открылась ей, безусловно ее приняла. Вырастила в себе ответное чувство, как экзотический саженец в скудной почве. Потому что жизнь без любви была невозможно, мучительно, невыносимо пуста.
***
Для Романа Лера сделалась точкой опоры, любовь к ней — рычагом, позволившим перевернуть жизнь и выковать себя таким, каким он всегда хотел быть, но не решался. Отец ушел из семьи, когда Роме было три года, и мать всю жизнь явно и неявно обвиняла в этом сына-астматика — болезненного, капризного, тусклого, совершенно не премиального ребенка, который не мог выйти из дома без ингалятора. Более качественного отпрыска отец не бросил бы, что и доказал, когда завел нового сына от женщины, с которой прожил потом до старости. Рома же вырос затюканным, нелюбимым и твердо знающим, что жизнь без особых провалов — лучшее, на что он может рассчитывать. Школу, впрочем, закончил с золотой медалью — не стоило расстраивать маму еще и четверками в аттестате, будто ей мало того, что сын у нее в целом получился такой неудачный.