В иные моменты я зарываюсь прямо внутрь себя, все глубже и глубже, словно нахожусь внутри ледяной горы. Мои жизненные функции замедляются. Отец говорил мне, что некоторые узники ухитрялись таким образом ускользать из концентрационных лагерей. Они замедляли сердечный ритм настолько, что их считали мертвыми, грузили на телеги вместе с другими трупами и сбрасывали в братские могилы. Оказавшись там, они разогревали свои тела, воображая под собой костер. Возвращались к жизни и бежали. Так что я тренируюсь делать сердцебиение все более и более слабым, но пока не смогла сообразить, как забрать с собой Линду.
Я больше не могу терпеть наши трапезы. Я по горло сыта тем, что меня заставляют съедать все до крошки. Что вынуждена глотать, давясь, отбивную, которую мать жарит до тех пор, пока она не станет жесткой, как подошва, и подает плавающей в подгорелом масле. Глядя на меня кинжально-пронзительным взглядом, отец говорит:
– Съешь все, у тебя меньше минуты, чтобы закончить.
В ярости я запихиваю в рот всю отбивную целиком. Она не лезет в горло. Я давлюсь. Помогите, я не могу дышать! Дыхательное горло перекрыто. Я задохнусь… Отец не двигается. Под конец я сую пальцы в рот, стараюсь ухватить кусок мяса, засевший в глотке, и, наконец, мне удается выудить его на тарелку. Голова кружится.
– Подбери это, пойди и выброси в туалет, – велит отец.
Я по горло сыта тем, что приходится заглатывать все подряд, как машина. Своим удушьем и рвотой под презрительным взглядом отца. Каждую пятницу происходит битва – в этот день мать готовит еще одно блюдо, которое я ненавижу: рыбу в горчичном соусе. Годами я подавляла тошноту, но теперь больше не хочу. Я ничего не говорю, но сижу, скрестив на груди руки. Обед подходит к концу, и мать убирает со стола. Отец говорит свое обычное:
– Ты не встанешь из-за стола, пока не съешь все.
Он остается сидеть напротив, сверля меня взглядом. Решительная, я не поднимаю головы. Проходят часы. Гложущая внутренняя ярость обращает меня в камень. Под конец отец поднимается, приказав:
– Не шевелись.
Отлично, я не буду шевелиться. Настает время ужина. Они едят, сидя передо мной, притворяясь, что не видят меня. Мне плевать; единственное, о чем я думаю, – это о том, как отчаянно мне нужно в туалет. Они поднимаются наверх, чтобы ложиться спать, и я должна помочь в отцовском ритуале отхода ко сну. Должно быть, это единственный раз, когда я рада опорожнить его горшок, и использую эту возможность, чтобы сходить в туалет. Затем мать отводит меня вниз и вновь усаживает перед моей тарелкой. Я остаюсь в темной столовой, напротив этой ужасной рыбы в ее ужасном горчичном соусе, которую отказываюсь есть.