Но сейчас таких нет, старик побывал в разных местах и повидал разных мастеров, и ни один из них не дотянулся бы до пацана, который еще полгода назад выглядел совершенно никчемным вороватым попрошайкой.
Нет, конечно, лазарет не умеет воскрешать из мертвых, в этом пришлось убедиться и не раз. Среди беженцев были такие, которых Эдвин не вытащил бы никакими корнями и никакими отварами, и пыльца тоже не помогла, как бы ни старалось бревно на потолке.
Троих похоронили за стеной, молча, и Эдвин каждый раз стоял рядом и злился на собственное бессилие, хотя виду старался не подавать. Но если вспомнить, в каких условиях пацан все это строил, насколько сжаты были сроки и насколько скуден материал, то получается, что он сотворил настоящее чудо. Из подручных материалов и одного живого бревна, которое поначалу даже вставлять было некуда.
Но скажет ли Эдвин об этом Рею?
Старик тихо усмехнулся в бороду и помотал головой. Не-а, даже не намекнет. Одобрение этому пацану не нужно, он и без похвалы попрет вперед с упрямством горного козла, и никакая сила его не остановит. А похвали его разок, так он и вовсе решит, что ему все по плечу, и полезет туда, куда лезть не следует. Впрочем, он и так туда лезет, причем регулярно и с нездоровым энтузиазмом.
Поднялся, прошелся между коек, на ходу проверяя лбы и пульс. Женщина с плечом спит крепко, дыхание ровное. Мужик с жаром порозовел, и это хороший знак, завтра к обеду будет ворчать и проситься домой, как все они ворчат и просятся, стоит им полегчать хоть на каплю. Беженец с предплечьем тоже задремал, рана под повязкой не кровит, пенница сделала свое дело.
На дворе ночь, пора бы и домой поковылять, кости ноют, спина затекла, а глаза закрываются сами по себе, и если не уйти сейчас, то придется ночевать прямо тут, на лавке, а утром потом разгибаться полчаса.
Вот только уже который час Эдвина не отпускает одна назойливая мысль. Поначалу он ее прогнал, но мысль оказалась настырной и вернулась обратно. Потом прогнал еще раз, и к четвертому разу понял, что эта муха никуда не денется и будет жужжать хоть до утра.
— Не, глупо же! — Эдвин мотнул головой, нахлобучил халат и вышел за дверь.
Ночная прохлада ударила в лицо, и на секунду полегчало, свежий воздух прочищает мозги не хуже нашатыря. Захлопнул дверь, сунул руки в карманы и поковылял домой, пробираясь между домами привычной дорогой, на которой знает каждый камень и каждую кочку.
Разве что по пути заглянул к бабке и разбудил ее громким стуком в дверь.
— Иди, паршивая, за больными и убогими следи! — рявкнул он куда-то в приоткрытую дверь, — Точнее за себе подобными!