Справа от меня всё ещё пыхтел Бивень. Ему и так тяжело давались практики, но сейчас, я это видел, он был так же далёк от успеха, как я от понимания, что не так с Таськой.
И вдруг… Таська шевельнулась.
Протянула ко мне руку, вцепилась скрюченными посиневшими пальцами мне в запястье. Она почти не контролировала движения, а потому вцепилась так, что я ощутил, как под её ногтями начала гореть кожа. Плевать!
— Таська! Скажи! Ты слышишь меня? Что ты хочешь сказать⁈
— Я хочу, — пробормотала, едва шевеля губами, девочка. — Хочу учиться, но ты не можешь, если… если не любишь меня.
Пауза.
Я почувствовал, как мой мозг встал на паузу. Будто все нейроны в теле и клетки в мозгу окоченели и отказываются работать.
Девочки… как же велика ваша потребность в любви. Вы так хотите быть любимыми, что делаете это смыслом жизни. С другой стороны, а в чём ещё может быть смысл?
Нет, конечно. Сейчас речь не шла ни о какой любви между мужчиной и женщиной. Я в этом даже не сомневался.
Таське остро не хватало любви родительской. Материнского тепла, отцовской заботы. Но она просто облекла это в одно слово — «любовь». Для неё, десятилетней девчонки, другой любви и не существовало.
Любовь.
Как много у неё определений, много значений и толкований. Писатели и поэты всех времён воспевали и проклинали её. Возводили на пьедестал и втаптывали в грязь. Вот только ничего из этого не имело значения для ребёнка, жаждущего тепла материнских ладоней. Ей плевать было на то, тяжкая гиря — любовь. Или она — крылья за спиной. Благословение или проклятье. Таське сейчас было нужно то, что может дать только самый близкий человек.
Одна проблема — я не знал, каково это.
У меня не было своих детей. Не обзавёлся, так случилось. Я никогда не дарил это чувство, а что хотел получить сам, уже не помнил. И вот сейчас неожиданно от этого зависело всё.
Не думаю, что виной неудач была Таська, но она точно послужила каким-то триггером, каким-то ключом. Потому что если она умрёт, то я не смогу спасти остальных. Не знаю почему, но я так чувствовал. Либо все, либо никто. Странно, но другого выхода я не видел.
Я могу много и долго рассуждать о любви абстрактно. Могу даже рассказать, какую роль она может играть в деле наставника. Ведь мы работаем с детьми очень часто. И я работал с ними. Вот только мне всегда было легко. Те дети редко знали настоящую любовь в семье. Все они были из, так называемых, неблагополучных. А потому моё отношение действовало на контрасте. Я уважал своих учеников и заботился о них. Но я никогда не использовал их потребность в родительской любви, чтобы выстраивать наши отношения. Наверное, это возможно. Наверное, из этого можно даже сделать культ. Ведь то, что в дефиците всегда можно использовать для принижения, шантажа и манипуляций. Но я никогда не опускался до этого.