Кость сидел, его голова свесилась набок, грудь равномерно вздымалась — значит, жив. Просто ещё в отключке. Это хорошо.
Бивень подошёл, проверил пульс, кивнул мне и тут же убежал помогать кому-то вязать мостовиков.
Трое из них теперь сидели в углу, связанные по рукам и ногам. Остальным удалось уйти.
Я поднял шкатулку, отряхнул, проверил цела ли. И спрятал обратно за пояс.
Бивень заметил это, посмотрел на меня. Взгляд — тяжёлый, вопросительный. Губы сжаты, брови нахмурены.
Но он промолчал, потом кивнул. Подошёл вплотную, хлопнул по плечу — сильно, почти больно.
— Молодца, — сказал он.
И пошёл наводить порядок.
Котельники успокоились удивительно быстро. Похоже, те, кто кричал громче всех, не были своими.
Кость, видимо, давно уже стоял всем поперёк горла. Они устали бояться. Устали подчиняться. Устали от его игр и приказов. Бивень выглядел довольным победителем. Но он явно не собирался забирать себе все лавры. У него кто-то что-то спрашивал, и он отвечал, указывая на меня, улыбался, говорил.
После этого ко мне подходили, здоровались, хлопали по плечу. Кто-то говорил «Молодец», кто-то — «Красава», кто-то просто молча жал руку и отходил, не поднимая глаз. Стыдились? Или просто не знали, что сказать? Я не спрашивал.
Вот девчонку, которая вечно мёрзла и куталась в тряпки, я узнал. Таська — молчунья, как назвал её Гриша. Подошла, прижалась на миг к моей груди и сразу отстранилась. Мелкая совсем, лет десять, не больше. Глаза — огромные, испуганные, доверчивые. Потом развернулась и убежала, так ничего и не сказав.
Вот мелкий пацан, не помню, как его звали. Кажется, Гриша мне говорил, но я забыл. Помню лишь, что он смотрел на меня с недоверием в первую ночь, а теперь улыбался. Зубы щербатые, но улыбка искренняя.
Ещё несколько, кого я точно видел, но тоже не знал по именам. И те, кто помогал Бивню вязать мостовиков, и те, кто просто стоял в стороне и смотрел. Кто были в проулке с Бивнем, когда он застукал нас у лавки угольщика, и кто уступал мне место у котла, когда мы пришли с Гришей, тогда ещё Косым, все мокрые с ног до головы и замёрзшие.
Все они сейчас смотрели на меня и улыбались. И от этих улыбок мне сделалось вдруг теплее, чем от пылающих досок в котлах, светлее, чем от всех чадящих и пляшущих языков пламени на факелах.
Бивень вышел в центр, поднял руку. Он явно готовился произнести речь. Я улыбнулся. Бивень и речь, как-то не вязались у меня в голове. Но он подтянул меня к себе, приобнял за плечи, ткнул в грудь пальцем, улыбнулся и произнёс:
— Котельники! Сегодня…
И в этот момент взвыла сирена.