Смотрела, как ОНА умирает с улыбкой на губах и с тихим: «Ничего… Всё хорошо…»
И этот шёпот — как иголка в сердце вечности — подарил мне глубокую печаль.
Я не знала её имени, но знала, что у её религии нет Чертогов.
«Умерев, эта душа исчезнет навсегда».
Я не могла позволить этому случиться!
Всей своей сущностью потянулась к своему Богу, умоляя о спасении.
И озарение пришло.
Спасение — в обмене.
Чтобы её искра не погасла, я должна была отдать ей своё место.
Свою вечность.
Свой покой.
В этот раз я не сожалела.
С решимостью, рождённой состраданием, бросилась прямо к ней, покидая тусклый свет за спиной.
Тепло мгновенно оставило меня.
Холод ворвался в каждую частицу, а вслед за ним — боль, острая, как клинок, пронзила насквозь.
С трудом, но я разлепила веки.
Передо мной — туман, дождь, нечеловеческая боль… и новая жизнь, хрупкая, как стекло.
Теперь ОНА парила в моём коконе.
Глаза девушки сонно закрывались, а улыбка, наконец, утратила болезненный изгиб.
Свет надо мной снова сжался и тут же ярко вспыхнул, исчезая.
А в груди — впервые за вечность — глухо забилось сердце.
Правда, я не знала: надолго ли?
Ведь это тело умирало, и…
И никого не было рядом, чтобы это исправить.
Вдруг, словно вопреки моим упадническим мыслям, впереди забрезжил свет. Не белый, который я считала своим домом, а жёлтый, как от огня.
Огнём он и был. Точнее факелом. Десятком факелов.
Громко лая, ко мне бежал тот самый рыжий щенок — а за ним целая толпа мужчин в чёрной броне.
Ко мне склонился один из них, в чёрном платке, прикрывающем нижнюю часть его лица.
Он коснулся моих волос, и его тёмно-синие глаза засветились!
В тот же миг мою голову словно сдавили обручем.
Стон боли сорвался с губ раньше, чем я смогла бы его перехватить.
Этот мужчина что-то делал со мной — с моей головой.
Прежде чем боль превратилась в агонию, он убрал пальцы. Но только за тем, чтобы подхватить меня на руки и громко приказать:
— Дорогу! Живо!
Дальше оставаться в сознании у меня не осталось сил.
Я ушла в спасительную тишину, которую раньше мне дарил свет.
В этот раз её принесла темнота.
Пробуждение врезалось в сознание, как лезвие — резко, без предупреждения.
Сквозь тонкие занавески, вышитые пафосным гербом какой-то династии — багряный лист на золотом поле, — в комнату лился холодный свет раннего солнца. Он падал на мраморный пол, на серебряный поднос с нетронутым завтраком, на кольцо на моём пальце — тяжёлое, чужое, с гравировкой: «За верность трону».
Мне стоило неимоверных усилий, чтобы поднять руку и прочитать эту надпись!
Всё тело затекло, а рёбра ныли, как струны разбитой арфы, и каждое движение отзывалось тупой болью.