Можно было бы, конечно, повиснуть над входом, ухватившись, словно ниндзя, за вбитые в стену крюки. Вот только никаких крюков в камере нет. Гладкие бетонные стены, бетонные пол и потолок, железная дверь и малюсенькое окошко, через которое не протиснется даже ребенок. Можно демонстративно улечься на пол посредине камеры, изображая мертвого. Дождаться, когда глупый охранник подойдет вплотную и наклонится над пленником, а затем резким ударом…
Чушь все это! Дешевые киношные приемы, не работающие в реальной жизни. Охранник не станет заходить в комнату, оставив дверь открытой. В лучшем случае позовет напарника, в худшем — просто даст очередь из автомата по лежащему ничком заключенному, прострелит ногу или руку и только потом войдет в камеру.
О свободе пока можно забыть.
Джон смотал веревку, черт его знает, может быть еще пригодится, сунул в карман и уселся на пол. На поверхности сейчас полдень, адская жара, и время «кайлюля» — послеобеденного сна. Судя по тишине в подземелье, кормить его пока не собираются. Это, конечно, плохо, но не смертельно. А вот водички могли бы и принести…
Нужно немного поспать, решил он, предстоит тяжелая ночь, и все равно в камере заняться больше нечем. Джон сложил скрещенные руки на колени, уткнулся в них лбом и почти мгновенно уснул.
Стивен открыл глаза, сделал глубокий вдох и сразу же зашелся в каком-то безудержном неистовом кашле. Он попытался сдержаться, но организм не слушался, требовал — дышать. Еще и еще. Не выдержал, сдался, снова вдохнул, и опять надолго закашлялся. Внутри что-то хрюкало, сипело и булькало, от сотрясения опять резанула боль, раскаленным ножом прошла через всю грудную клетку насквозь.
Нечем дышать!
Хочется расправить плечи и вдохнуть полной грудью, но боль сворачивает в тугой узел, вжимает в кресло, жжет адским пламенем, и чтобы убежать от этой всепоглощающей пытки, приходится сдерживаться. Пара секунд блаженства, дольше без воздуха не вытерпеть, а затем опять раскаленный прут в глотку.
Потому что живой человек не может совсем не дышать!
Он еще несколько секунд барахтался на самом краю сознания, а потом словно молния вспыхнула в мозгу простая и ясная мысль.
Черт возьми, если мне больно, значит я не умер. Как там говорили древние? Мыслю, значит — существую. А я мыслю. Еще как мыслю! И чувствую. Значит, я — жив.
Его охватил непонятный, совершенно безумный восторг.
Как же сильно, оказывается, я люблю жизнь! Ведь это же так прекрасно — просто жить и радоваться каждому мгновению, каждому восходу и закату, песку на зубах и обжигающему раскаленному воздуху пустыни.