— Раз дом у нас теперь не просто дом, — произнёс он, — а дом-хранитель, значит, и жить дальше ему надо не как попало. Старые клятвы мы не знаем. Зато новые придумать в состоянии. Пока все живы и чай не остыл.
— Опять вы за своё, — проворчала булочница, но уже с улыбкой.
— А кто, если не я? — невозмутимо отозвался он.
Аделина подошла к печи.
Синий огонь внутри горел ровно, светло, без прежней опасной ломкости. Над ним уже не хотелось трястись от страха. Его хотелось беречь.
Люди в зале начали подниматься сами. Без приказа. Без стука кружек. Просто ближе к теплу. К огню. К тому, что они удержали вместе.
Томас первым положил ладонь на каминную полку.
— Я, Томас Грай, — сказал он, — клянусь не дать этому дому снова стать тенью для чужой подлости, пока у меня ещё есть зубы ругаться и руки носить уголь.
Зал тихо засмеялся.
Потом булочница шагнула вперёд:
— А я клянусь, что у такого дома никогда не будет пустого стола, если у меня в печи хоть что-то ещё печётся.
Возчик буркнул:
— И я клянусь не пропускать ни одной дряни, если увижу её у двора. Даже если она будет очень прилично одета.
Снова смех.
Нисса, вся красная, положила обе ладони на край полки.
— А я клянусь, что дом у Северных ворот всегда будет слышать живые голоса раньше, чем шёпот чужой лжи. И что я вообще тут всё услышу раньше всех.
— Это уж точно, — пробормотал Томас.
Рейнар подошёл последним.
Не вылез вперёд.
Не забрал центр.
Просто встал рядом с ними и сказал:
— Я клянусь, что отныне буду защищать этот дом и тех, кто в нём, не правом рода, а честью собственного слова. И если когда-нибудь снова выберу не правду, а удобство, пусть мне больше не будет места у этого огня.
Никто не засмеялся.
Потому что это было сказано слишком всерьёз.
Аделина стояла перед ними, чувствуя жар печи, свет фонарей в окнах, запах пряностей, мягкий шорох снега за стеклом и десятки живых взглядов, в которых уже не было жалости, сомнения или снисходительного любопытства. Только тепло. И ожидание.
Она положила ладонь на чугунную дверцу.
— Я, Аделина Вельс, хозяйка дома у Северных ворот, — сказала она, — клянусь держать этот очаг живым. Не для власти. Не для чужой выгоды. Для тех, кто приходит сюда с дорогой, холодом, трудом, бедой или радостью. И клянусь никогда больше не отдавать свой дом, своё имя и своё право говорить правду тем, кто хочет решить за меня, кем мне быть.
Синий огонь в печи чуть поднялся, словно услышал.
Белые фонари в окнах дрогнули мягче.
А за стеклом снег шёл уже совсем спокойно — не как угроза, а как обычная зимняя ночь, которой больше нечего ломиться в закрытую дверь.