— Ариана.
— Что? Ты хочешь, чтобы я оттащила её силой? Чтобы Ашер попробовал перерезать то, чего даже не видит? Чтобы юг вмешался как внешняя линия и превратил это в чистую войну языков? Нет. Если старый долг говорит с ней, я войду в него и закончу это там, где оно сейчас живёт.
— Ты не знаешь, чем это закончится.
— Знаю, — сказала я. — Плохо. Вопрос только — насколько.
Тар тихо сказала:
— Она права.
Император резко обернулся.
— Не начинай.
— Я не начинаю. Я фиксирую. Если вторая линия сейчас внутри обращения старой архитектуры, снаружи мы только усилим раскол. Новый мир не выиграет первую большую проверку тем, что снова заговорит с долгом языком захвата.
Ненавижу, когда юг оказывается настолько прав.
Я сделала ещё шаг и протянула руку к Селене.
Не касаясь.
Пока только позволяя сети вытянуться тонкой нитью.
Новый узел на разломе отозвался. Не вмешательством. Поддержкой. Он как будто напоминал: ты теперь не просто человек внутри старой архитектуры. У тебя есть другой язык. Не лучший автоматически. Но другой.
— Селена, — сказала я совсем тихо. — Если ты меня слышишь, не отвечай чужому имени быстрее, чем своему.
Пальцы её дрогнули сильнее.
Эларис это увидела.
— Умно, — сказала она.
— Спасибо.
— Но поздно.
— Посмотрим.
И я коснулась её запястья.
Мир не исчез сразу.
Сначала была вода.
Не озеро как пространство. Вода как память. Холодная, тянущая, слишком глубокая. Потом — камень под ногами, которого не было на самом деле. Потом — длинный узкий коридор, выложенный тенью старого дома, где стены собирались не из камня, а из записанных обязанностей. Я узнала этот язык. Не северный. Не храмовый. Чистый домовой язык старых родов, где почти всё сводилось к долгу, праву, наследованию и тому, кто имеет право кому-то что-то приказать даже после смерти.
Я стояла внутри обращения.
Селена была впереди, у закрытой двери. Не в той одежде, в какой стояла на берегу, а в платье цвета тёмного серебра — явно не её. На мгновение она выглядела моложе. Намного моложе. Почти так, как, наверное, могла выглядеть в двенадцать или тринадцать, когда её спасли, утащили, оставили тенью, но не позволили стать просто выжившей.
Она не обернулась.
Перед ней стояла женщина.
Не Эларис.
Другая.
Высокая, очень спокойная, с тем типом лица, который делает красоту почти пугающей, потому что в ней слишком много воли.
И я узнала её раньше, чем услышала имя.
Эсмина.
Не живая. Не призрак. Не полноценная личность. Но здесь, внутри старого права обращения, её форма была почти целой.
— Ты пришла слишком рано, — сказала она, не оборачиваясь.
— Мне уже несколько дней всё говорят, что я прихожу слишком куда-то — рано или поздно.