— И то верно, — согласился усач, потирая пальцы. — Так, снимай с ноги теперь.
Мы вдвоём принялись рассматривать некое подобие морского узла, которым Иваныч связал цепь. Ничего себе навыки! Усач выдал новую порцию смешных ругательств. После таких нагрузок голова уже кружилась основательно. На все мои просьбы предоставить мне питание и питьё я услышал стандартно:
— Не велено! Не дозволено!
Полицейский глянул на часы и ахнул:
— Чёрт, Фёдор Михайлович нас прибьёт!
— Это он не велел меня кормить? — спросил я. — И поить?
— Много будешь знать — вскоре представишься, — отрезал коп. — Так, руки назад. Браслеты надобно надеть. В господское отделение идёшь, как-никак.
Я убрал руки назад. После самолечения кожные покровы спины болели, но уже не так сильно. Мы вновь шли по длинным-длинным коридорам. Как ни странно, само движение уже вселяло в меня оптимизм. Кабы ещё не этот голод… Наконец, мы пришли к огромной металлической двери. Её я уже видел. Усач нажал на кнопку. Подождал. Снова нажал. Опять подождал. Наконец, принялся молотить по стали кулаком.
— Картина Репина — «Не ждали», — сказал полицейский. — Да чтоб вас!
Когда усач уже развернулся и сделал мне жест, мы услышали лязг замков. Дверь отворилась. Там — будто другой мир. На стенах — аккуратная отделка, что-то вроде атласных зелёных обоев с позолотой. Картины. Как я не обратил на это внимания в прошлый раз?
— Ваше благородие! — ответил усач, вытянувшись в струну.
— Чего молотишь? — спросил его полицейский. — Удел твой, Николенька — ждать. Господь терпел, и вам велел!
— Так ведь опасного преступника веду, ваше благородие! — продолжал усач. — А глядишь, вцепится, а?
С «парадной» стороны подошёл ещё один полицейский. Он носил странные брюки: как мне показалось, они слишком сильно обтягивали его ноги. Особенно в области паха. Тот перехватил мой взгляд и подмигнул. Я смутился.
— Вот это и есть опаснейший злодей? — спросил он. Голос этого копа смутил меня ещё больше брюк.
— Он самый! — кивнул усатый. — Принимаете?
— А как же, — ответил первый полицейский, больше похожий на дворянина. — А ты, Николенька, свободен. На первый раз тебя прощаю, так и быть. Иди пока, потереби свои усы и подумай над поведением.
— Классные усы, — широко улыбнулся второй. — Я б потеребил, чесслово!
Полицейские ввели меня в парадную часть. Клянусь, тут даже воздух был другим! Я ощущал аромат ванили. Он бередил и без того сильный голод. Куда меня ведут? Зачем?
— Господа, — сказал я. — Не могли бы вы мне объяснить, в чём я обвиняюсь?
— Господа! — передразнил первый. — Вот смех!