Боевые старосты хлопнули шапками оземь и пошла потеха!
Мелькали кулаки, летели на лед бойцы, коим не повезло поскользнутся, уже засияли первые фонари на челюстях и под глазами, размазывали первую брызнувшую из носу юшку, утирались снегом и снова бросались в свалку.
Толпа на берегу вздымалась криками:
— В душу ему сунь!
— По становой бей, по становой!
— Под чушку!!!
— Лежачего не тронь!
Бабы и молодухи жевали заедки, иногда прерываясь на визг, когда какого «любимца публики» валил на землю богатырский удар…
— Пусть мне ноги поломают,
Кровь из носа будет течь,
Ничего, что глаз подбитый,
Мне б женилку уберечь!
Грохнула хохотом толпа, а Ремез, поганец, затянул следующую:
— Не ходите, девки, замуж —
Ничего хорошего!
Утром встанешь — сиськи набок…
Дослушать матерное окончание не удалось — толпа взревела. Я привстал, чтобы разглядеть получше и увидел, как из стенки, смертным боем и ногами выпинывали на берег, прямо в руки городовому боярину и его воям, окровавленного человека.
— Поножовщик, — презрительно бросил Волк. — Хорошо еще, коли никого порезать не успел.
— Угу, — поддержали сзади, — коли руку али ребра сломают, считай, дешево отделался. Могут и до смерти забить.
Но обошлось. Придурка, с отчаяния или злобы доставшего в честной драке нож, свинчатку, а то и просто подложившего в рукавицу подкову, уволокли в узилище и меньше, чем двумя десятками горячих, ему не отделаться. Ну, потом, когда подлечат.
Первые два соступа посадские сдали — загородные вытолкали их за условленную черту — а третий все-же выиграли, выставив вперед Никешу, громадных размеров детину, коего свалить можно разве что огрев по затылку ломом. Несмотря на размеры, молотобоец Никеша двигался ловко и буквально прорубал просеки, идучи в челе посадского клина.
Пока разбирали брошенную на лед одежу, винились перед противником за поставленные фигнгалы, обнимались да братались, зрители из посадских подняли Никешу на руки и повлокли в мою сторону.
— Маша, чару, — улыбнулся я жене.
Волк немедля выхватил из саней сундучок-поставец, открыл, достал серебряную чарку и налил в нее вишневки.
Никешу тем временем спустили у княжеских саней на землю и Маша, улыбаясь и смеясь синими глазами, подала победителю.
Молотобоец отбил земной поклон, принял, залпом заглотил содержимое и с поклоном же вернул.
— Жалую кожухом с княжеского плеча! — добавил я, — снимая с себя крытую сукном шубейку с бобровым воротником.
Нда, коротка кольчужка, не расчитал я… Никеше разве что на одно плечо, коли на второе натянет — разойдется кожушок по швам. Но награжденный радостно осклабился, жмуря подбитый и заплывающий синевой глаз, и отбил еще один поклон — честь превыше размера!