Мальчишка глянул на меня с какой-то опаской, с какой-то неприязнью во взгляде.
— Настоящий воин становится воином, — продолжал он, — не потому, что хочет что-то кому-то доказать. Не потому, что он хочет быть воином. Он становится им, потому что должен. Потому что хочет защитить свою семью. Своих близких. Своих друзей и сограждан.
Взгляд Карима сделался удивленным.
— Не торопись, мальчик, — улыбнулся я ему, — и когда-нибудь ты поймешь…
Я глянул на Абдулу.
— Что любой воин, кто прошел настоящую войну, предпочел бы ружью молот и гаечный ключ рабочего.
За столом воцарилось молчания. Вся семья Абдулы притихла. Вслушалась в мои слова. Ни у кого и мысли не возникало, чтобы сказать что-то самим.
— Предпочел бы, даже если понимает, что война изменила его навсегда.
Когда я закончил, в доме сново стало тихо. Только из женской комнаты время от времени доносился тяжелый, болезненный кашель Тарика Хана.
Я знал — Хан слушал наш разговор. Слушал и анализировал.
Когда Абдула, было, открыл рот, чтобы что-то сказать, из-за тонкой деревянной двери входа в его жилище, раздался старческий, но громкий и все еще сильный голос:
— Абдул Рашид, писар-и Карим! — Ровным спокойным тоном говорил некто. — Салам Алейкум ва рахмат-уллахи ва баракатуху!
Я тот час же заметил, как все семейство Абдулы занервничало: как засуетилась за столом Мариам. Как забегали глаза у Карима. Как напрягся и поджал губы Абдула.
Я глянул в глаза старику. Абдула, опершись руками о бедра, принялся подниматься с паласа. А потом ответил на мой немой вопрос:
— Старейшина Малик Захир почтил нас своим визитом.
— Он не заходил давно, — растеряно улыбнулась Мариам, поправляя платок так, чтобы он закрыл ей волосы.
Я нахмурился. Подумал:
«Значит, давно не заходил, да? Видимо, сегодня у него появился отличный повод заглянуть к Абдуле. И этим поводом стали мы с Тариком Ханом».
В доме повисла леденящая, я бы даже сказал, гнетущая тишина. Тишина, которая, казалось, никогда не могла бы зародиться здесь, в этом уютном и безопасном месте. Казалось бы безопасном.
Абдула побледнел. Лицо его стало каменным. Глаза — обеспокоенными. Хозяин дома принялся подниматься. С трудом, опираясь на собственное колено, он встал. Затекший после долгого сидения на полу, торопливо и неловко зашагал к двери.
Мальчишка Карим застыл на месте. Деревянная ложка застыла в его руках без всякого движения. Вся напускная взрослость, которую пытался демонстрировать мне мальчик, без остатка испарилась прочь. Карим съежился. Черты его лица смягчились, стали совсем детскими.