Однако спустя секунду лицо его переменило выражение. Оно сделалось удивленным.
Все потому, что я предугадал удар кинжалом и поймал его правую вооруженную руку своей. Стиснул ее в предплечье.
На несколько долгих секунд мы просто застыли друг напротив друга. Взгляды наши встретились. В том, что принадлежал Мухтаару, стояло непонимание.
А потом я дернул Мухтаара на себя, нагнул его, изловчился и влепил свое колено душману в солнышко.
Он согнулся, закашлялся.
Отступив, но не выпуская руки Мухтара из своей крепкой хватки, я ударил еще раз, в то же место.
Второго удара он уже не выдержал. Мухтаар согнулся в три погибели. Упал на четвереньки. Я спокойно подошел и пнул кинжал из-под руки молодого боевика.
Мухтаар тяжело, хрипло дышал, потом стал хрипеть и издавать такие звуки, будто бы его сейчас вырвет. Спустя мгновение, его действительно вырвало.
Я подошел к нему сзади, схватил за волосы и заставил подняться на колени.
Совершенно неспособный сопротивляться, душман просто хрипловато дышал и отхаркивался густой слюной.
Я похлопал ему по карманам. Оружия у духа не оказалось.
— Шурави меня убивать… — Протянул сквозь зубы Мухтаар.
— Убивать? — Холодно спросил я и вздернул его голову. Приставил лезвие ножа к горлу.
— Убить меня быстрее, шурави. Я проигрывать.
Я стиснул зубы. На миг перед глазами возник образ лежащего на мокром песке Васи Уткина. Образ маленькой ранки на его смугловатой коже. Образ тонкой струйки крови, что сочиться из нее, смываемая непрекращающимся дождем.
Я крепко сжал рукоять штык-ножа. Почувствовал, как эмоции моего молодого тела бурлят. Как кипят гормоны. Как оно само подталкивает душу на то, чтобы прирезать этого человека, словно пса.
Не сказав ни слова, я сильнее вцепился ему в волосы. Мухтаар зажмурился. Когда я нажал острым лезвием ножа на его плоть, душман застонал.
— Нет… Не делать… — Вдруг взмолился он сломавшимся голосом. — Не делать это, шурави!
— Мне казалось, — мрачным, низковатым голосом, которого сам не мог узнать, начал я, — ты хочешь смерти.
— Нет, шурави, — Мухтаар схватился за мою руку с ножом. — Не делать, шурави. Я не умирать.
— О чем же ты думал, мальчишка, когда пошел убивать советских людей? — Холодно спросил я. — Когда пошел воевать. Вести свой жалкий джихад против безбожников?
— Просить… Отец давать что угодно…
— Если ты готов убивать, — продолжал я, — значит должен быть готов умереть. Иначе ты трус. Трус и подонок.
— Не надо… — Душман всхлипнул. — Не надо, шурави…
— Только и можешь, что храбриться, сукин сын… Таким, как ты на земле нет места. Мир только лучше станет без вас, мерзких фанатиков.