Солнце било в глаза. Не то, офисное, профильтрованное через стеклопакеты, жалюзи и слои городской гари, а живое, наглое, рыжее. Грело щеку так яростно, что кожа начала зудеть.
Макс поморщился, не разлепляя век, и привычным движением сунул руку под подушку — нащупать смартфон, выключить будильник. Пальцы скользнули по жесткой, пахнущей хлоркой наволочке, провалились в яму продавленного матраса и с глухим стуком врезались в металлическую сетку.
Дзынь.
Звук жалобный, пружинистый. Так звучит не ортопедический матрас «Аскона», а старая панцирная койка в пионерлагере.
Распахнул глаза.
Нависал неестественно высокий потолок — метра три с половиной, с лепниной в углу, похожей на засахаренный, облупившийся торт. По побелке лениво ползла муха, жужжа как бомбардировщик на холостом ходу. В комнате пахло пылью, старой бумагой и чем-то невыносимо вкусным — жареным луком и картошкой. Запах густой, плотный, он буквально стоял в воздухе, вызывая голодный спазм в желудке.
— Твою мать, — прошептал Макс.
Голос прозвучал чужой. Выше, звонче, без привычной никотиновой хрипотцы.
Рывком сел. Кровать отозвалась многоголосым скрипом, похожим на стон умирающего кита.
Комнату заливал свет. На подоконнике, в трехлитровой банке с мутной водой, стояли ветки сирени, уже начавшие осыпаться. На полу — выцветший паркет «ёлочкой», местами выбитый. На стуле висел вельветовый пиджак коричневого цвета, затертый на локтях, и брюки, явно требовавшие утюга. На стене, прибитый гвоздиком, висел отрывной календарь. Красные цифры кричали: 25 мая 1971 года. Вторник.
Свесил ноги на холодный пол. Посмотрел на руки.
Чужие.
Где шрам на большом пальце от пореза струной в восемнадцатом? Где татуировка в виде скрипичного ключа на запястье? Вместо них — узкие, бледные кисти, длинные пальцы с аккуратно, по-школьному остриженными ногтями. На среднем пальце правой руки — чернильное пятно от ручки.
— Значит, всё-таки не сон, — констатировал вслух. Паники не было. Был холодный профессиональный интерес, с каким звукорежиссер смотрит на сложный, но интересный пульт. — Ладно. Работаем с тем, что есть.
Встал, подошел к зеркалу на дверце платяного шкафа — старому, с темными пятнами амальгамы по краям.
Из зазеркалья смотрел юноша. Лет двадцати двух. Худой, как велосипед «Орлёнок». Ключицы торчат из ворота растянутой майки-алкоголички так остро, что можно порезаться. Лицо вытянутое, интеллигентное, но какое-то… птичье. На носу — очки в тяжелой роговой оправе, сползающие вниз. Волосы соломенного цвета, лохматые, торчат вихрами.